Сергей Бикбулатов, премьер Башкирской оперы: «В восемнадцать лет я плохо представлял себе, что такое большой балет»

Сергей Бикбулатов — звезда балетной труппы имени Рудольфа Нуреева Башкирского государственного академического театра оперы и балета. В этом году он получил высшую театральную награду — «Золотую маску» в номинации «Лучшая мужская роль. Балет» за балет «Рахманинов. Симфония длиною в жизнь». «Культура» поговорила с Бикбулатовым о его карьерном пути, балете в России и за рубежом и о том, какую музыку легче танцевать.

— Вы 16 лет служите в Башопере. Какой год считаете самым ярким? Что вспоминается прежде всего?

— Да все вспоминается. Было много ярких моментов, но первый спектакль очень хорошо помню, это был «Бахчисарайский фонтан», который я готовил буквально в первый месяц работы в театре. Я пришел совсем молодым артистом — сразу из Уфимского хореографического училища. И мне сразу дали ведущую партию — в 18 лет. Было безумно сложно. Я тогда плохо представлял себе, что это вообще такое — большой балет.

— Как вас встретили коллеги?

— Очень хорошо. У нас невероятно дружелюбная труппа. Она состоит на 99 процентов из артистов, которые окончили наше училище. Сколько раз такое было: ты прощаешься в училище, на следующий год встречаешься с этими же людьми уже в труппе Башоперы. Мне сильно помогали педагог Людмила Васильевна Шапкина и моя первая партнерша Гузель Сулейманова. Мы долго репетировали — недели три, исполнители, танцевавшие эту партию до меня, все меня поддерживали.

— А в драмтеатре дружески подколоть — святое дело.

— У нас есть традиция «зеленых» спектаклей (актерская традиция шутить над коллегами и зрителями в последнем спектакле сезона или гастролей. — «Культура»), когда мы закрываем гастроли. Можно, к примеру, партнеру реквизит подменить. В «Лебедином озере» Зигфриду выносится арбалет, и в конце он идет на охоту. Мне вместо арбалета вынесли мандолину. Я на ней тренькал! (Улыбается.) Считаю, это безобидный подкол. Могут вынести меч, который сильно тяжелее, чем должен быть. Главное, чтобы публика ничего не заметила! 

 
— Первая главная роль в театре — это испытание?

— У кого как. Я отлично помню, как станцевал премьеру в «Бахчисарайском фонтане», вышел из театра и подумал: ничего себе, неужели я все-таки осилил этот этап? Если бы мне дали этот же спектакль через год, все было бы гораздо проще. И я был бы более подготовлен и станцевал бы лучше.

Обычно в театре бывает так: ты сначала готовишь роль, показываешь, и художественный руководитель определяет, готов ты выходить на зрителя или нет. Но бывает, у тебя просто нет выбора — поручили, иди и танцуй. Хочешь не хочешь, можешь не можешь — иди и работай.

— А какая мышца самая уязвимая у артистов балета?

— Та, которая меньше работает — мозг. Шучу, конечно! У всех по-разному. У кого-то травмы из училища пришли. Я вот первые три сезона подворачивал ногу. Стал думать, что, наверное, никогда мне от этого не избавиться, но потом перестал травмироваться на репетициях. Последняя серьезная травма была у меня в 2022 году.

— Есть такая формулировка: чтобы стать выдающимся танцовщиком, нужны труд, талант и Григорович. Согласны?

— Да, конечно. Огромный плюс нашего театра, что у нас есть репертуар Юрия Николаевича. В его спектаклях практически нет слабых мужских ролей, и в том же «Лебедином» есть монологи, есть вариации, которых нет в версии «казенки» Петипа («казенный» вариант — классическая, принятая за стандарт хореография спектакля. — «Культура»). А талант в любом творчестве — это лишний метр от старта. Но, конечно, главное для артистов балета — трудолюбие и голова, ко всему нужно подходить с умом. 



— Какое впечатление производил Григорович в работе, в жизни? Он был тираном?

— Нет-нет. Но, конечно, он был монументальным. Мы всегда чувствовали, что находимся рядом с легендой. Я застал Григоровича на двух постановках, «Корсаре» и «Спартаке». Но тогда я был еще в кордебалете, и у меня прямого контакта с мэтром не было. На репетициях он всех поддерживал, вдохновлял. Никого не мучил. На прогонах мы все очень волновались, а он говорил только одно: молодцы ребята, все хорошо, отдыхайте. А когда ставилась «Легенда о любви», где я уже исполнял ведущую партию, он, к сожалению, к нам не приехал. Мы работали с его ассистентами, из Краснодара приехали Олег Рачковский и Ольга Васюченко. Мы ждали Юрия Николаевича на прогоны, но он и тогда не приехал.

— Сегодня есть хореографы, сопоставимые по масштабу, по амбициям?

— В классическом балете, наверное, нет. В мировом современном искусстве танца я могу назвать Бориса Эйфмана. Думаю, это не менее крупная величина. Наследие Эйфмана такое же огромное.

— С кем из известных балерин вы мечтали станцевать? С Вишнёвой, Лопаткиной, Захаровой?

— Ни с кем из них. Я смотрел по видео их спектакли, когда учился. И тогда в мыслях не было встать в пару с кем-то из звезд. У нас свои замечательные балерины — были, есть и, надеюсь, будут. Я сильно восхищаюсь французской балериной Сильви Гиллем. И Михаилом Николаевичем Барышниковым. Это гении танца. Барышников произвел просто невероятное впечатление. Мне было лет 13-14, когда к нам в училище попала видеозапись «Дон Кихота» с Барышниковым. До этого я видел наш третий курс и думал: вот так надо танцевать, вот это эталон. Но Барышников перевернул мое сознание. Я понял, что такое настоящее балетное искусство. Считаю, мало кто превзошел Барышникова. 

 
— Чью музыку труднее танцевать — Хачатуряна или Чайковского?

— Даже не знаю. Оба непросты. Хотя музыку Чайковского понять и запомнить проще, там многое по квадратам. В кордебалете давно не стою, так что не нужно танцевать с кем-то синхронно. Краем глаза наблюдать за партнером и держать линию — сложный навык. Пару лет назад случился форс-мажор, и меня попросили встать в кордебалет в «Корсаре». В целом тело помнило, что надо было делать. И все равно мне было непросто... Какую музыку нравится танцевать? Красивую. Ту, которая нравится, которую чувствуешь, которая вдохновляет. Но некоторые партии очень тяжелые. Каждый раз умираешь и под музыку Адана в «Жизели», и в «Спартаке» Хачатуряна.

— Танцевать в «Щелкунчике» легче?

— Физически — да. Но и «Спящая красавица», и «Щелкунчик» максимально строгие по форме. Если ты встал в позу, она должна быть красива и выразительна. Абсолютно верно выстроена, как положено. Пятая позиция плотненькая, коленочки вытянуты, подъемчики вытянуты, ручки кругленькие, аккуратненькие. А в Крассе или Спартаке ты можешь позволить небольшую вольность в технике — но, понятно, что в рамках хореографии. Или даже можно сымпровизировать немного.



«Щелкунчик» физически не очень тяжелый балет, но в нашей версии у Юрия Николаевича Григоровича есть, к примеру, одна каверзная вариация — когда нужно сделать фуэте двойное, а это типично женское движение. В моем мужском репертуаре оно встречается только, собственно, в «Щелкунчике». И вот именно это движение, конечно, не дает расслабиться. В той же «казенке» есть сложная диагональ кабриолей, но если ты натренировался — нормально.

— Трудно было запомнить и станцевать «лексику» в балете «Рахманинов», насколько свободно ощущаете себя в нем?

— Там свобода — в эмоциях. А хореография очень строго выстроена. Вообще, «Рахманинов» для меня стоит особняком в репертуаре. Это современный балет большой формы, в нем три акта. Когда к нам приехал репетировать Олег Габышев, я был в полном отчаянии. Просто увидел, как он танцует, и решил: эта история не для меня, все, до свидания. Но мне дали роль. Большую, яркую. И по первости было очень тяжело. Олег приезжал-уезжал, ставил хореографию, мы записывали все на видео. Потом с Еленой Юрьевной Фоминой, ассистентом Габышева в этом балете, мы буквально посекундно смотрели и разучивали материал. Перед премьерой Рустам Исхаков, который тоже должен был танцевать Рахманинова, получил травму. И на второй спектакль вышел сам Олег. И вот когда он начал репетировать, мне это очень сильно помогло. Одно дело, когда он говорит и подсказывает, — и совсем другое, когда он сам танцует в полную силу. Правда, иногда он просил нас станцевать одно, а сам исполнял совсем по-другому. Смотришь и думаешь: а как надо? Как он просит или как он исполняет? Да, хореография Габышева очень сложная. Тем не менее мы по крупицам в нее вошли. У меня хореография полностью села в ноги на третьем спектакле — и вот тогда я почувствовал свободу. Я понял, что уже могу не думать о хореографии, а могу ее интерпретировать внутри монологов. «Рахманинов» — тот спектакль, что можно танцевать совершенно по-разному. Вот сегодня я проснулся и чувствую себя определенным образом, и, соответственно, танцую я определенным образом. Завтра, грубо условно, я проснулся с другим настроением, и спектакль танцую с другим настроением. Понятно, что все в рамках актерской задачи, но, тем не менее, внутри действия можно что-то менять. Когда мы начали репетировать «Рахманинова», сразу было понятно, что это будет что-то классное! В нем все сошлось: и музыка, и драматургия, и хореография, и режиссура. Когда начались прогоны и я понял, как вести драматическую линию главного героя, ребята мне сказали: мы смотрели и плакали, все очень круто получается. И когда мы вышли на финишную прямую, у меня вообще отрубило волнение. Когда уже пошли прогоны на сцене, я понял, как вести драматическую линию. И перестал волноваться. Для меня сейчас «Рахманинов» — это вообще никакого стресса. Я просто думаю: пустите меня на сцену, я с удовольствием станцую. В классическом балете главенствует форма и техника, ты можешь быть очень сильно наполненным, но если падаешь на сцене или не можешь нормально встать в позу, то никого наполненность не интересует! (Улыбается.) А в «Рахманинове» хореографию можно чуточку менять: вот я чувствую по-иному, и делаю по-иному.



— Какой факт биографии Рахманинова вас зацепил особо?

— Специально не пытался проникнуть в чужую судьбу. Но, естественно, была прочитана биография, просмотрены всевозможные документальные фильмы о Рахманинове и времени, в котором он жил и творил. Рахманинов, в 17 лет написавший оперу «Алеко», для меня абсолютный гений.

— Сергей, если вернуться в ваше детство, объясните, почему вы выбрали именно Уфу? Например, драматические артисты стараются получить образование в Москве или Петербурге. У вас не было мечты сразу штурмовать Академию Вагановой?

— Не знаю людей, которые бы в десять лет стали добровольно заниматься балетом. Обычно это выбор родителей. Я из Бирска, родители до сих пор там живут. Я был активным ребенком и, чтобы найти выход своей энергии, стал ходить в танцевальный кружок при школе. Кстати, у меня преподаватель был по фамилии Нуреев. Потом пошел в музыкальную школу имени Гарипова, сейчас это школа искусств, в отдел хореографии. Проучился год, педагогом по классике была Екатерина Юрьевна Наумова. И вдруг в Бирск приехала Майя Тагирова — на аттестацию педагогов. Мы показали ей урок классического танца, она сказала, что шесть человек имеют потенциал, можно попробовать поступить в Уфе в хореографическое училище. То есть о Москве-Питере и речи не было. В 2002 году переехать ребенку в Уфу, в интернат — это был шаг очень серьезный. Но все же мы решились. Все лето занимались. Кто-то поступил сразу, кто-то через год. Нас отпускали на выходные в Бирск. Мне повезло: в Уфе жило много родственников. Дом бабушки стоял на углу Гафури и Пушкина, училище было в минуте ходьбы. А в Бирск я ездил часто — чтобы откормиться.



— Во времена моей юности была популярна советская песня: «Зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей, а также в области балета мы впереди планеты всей». А сегодня мы на каких позициях в классике балета и в современном танце?

— Не могу сказать, что и там, и там уверенные лидеры. В европейском главная ставка на технику, там сильно следят за стопами, за правильностью позиции. А у нас главное наполненность, мы за душу топим. В общем, и мы хороши, и они хороши, но это же не соревнования. А в Америке бразильцы сейчас делают технические вещи какие-то невероятные. Это я про классику говорю. А вот в «современке» они ушли на световые годы вперед, мы пытаемся догнать, но это нереально. За рубежом гораздо раньше нас стартанули. У них эта история начинается с Марты Грэм, Пины Бауш. Там вроде бы более точные настройки, что ли. У нас так не делают.

— Остались ли какие-то несбыточные мечты? В бытовом плане, в творческом, по части путешествий?

— Я бы с удовольствием станцевал Ивана Грозного. Еще мне очень нравится балет «Юноша и Смерть» Ролана Пети. Это я сейчас говорю про классику. Но и «современка» мне близка. Там невероятная свобода творчества.

— В каких спектаклях вас можно увидеть на сцене в ближайшее время?

— Сейчас готовлю «Баядерку», которую я в последний раз танцевал в 2021 году. Нужно многое вспомнить. Мой выход 23 ноября.