Стиль, одобренный музой

У российской поэзии, этой бесприютной сироты в стране своей, есть и преданные слуги, и балованные дети.

Справка "ММ"

Игорь Варламов родился 1 июля 1964 года в Магнитогорске. Окончил Магнитогорский горно-металлургический институт и Высшие литературные курсы Литературного института имени А. М. Горького.

Публикуется с 1987 года. Печатался в журналах "Дружба народов", "Уральская новь", "Берег А". Автор книг стихов "Разговор с летучей рыбой" (1998), "Муравьиное зрение" (2007) и книги прозы "Глухие согласные" (2018).

В 2002-2005 годах возглавлял региональную организацию Союза российских писателей в Магнитогорске. В настоящее время живёт в Москве. Один из её самых преданных жрецов, может, не самых ревностных и старательных, но искренних и трепетных - поэт Игорь Варламов.

Он пишет мало, но ограняет каждое стихотворение как Данила-мастер. Порою кажется, что цветок при этом несколько каменеет, и всё же это лишь на пользу сочинению. Ведь оно должно прожить долго - а тут, словно в застывшем янтаре, сохраняются все прожилки и ниточки, крылышки и усики, все паутинки фабулы и философии. Это стиль художника, разработанный им самим и одобренный его высокой музой.

Каждым стихотворением, его музыкой, метафорическим рядом, независимо от смысловых выкладок, Игорь словно восстанавливает прерванную связь - даже не времён, а целых эпох, геологических периодов, связь живых существ, затерянных в этих эпохах.

Видеоряд поэзии Варламова - это целые пласты спрессованного, интегрированного времени

Может, поэтому в его стихах персонажи - или их обозначенья, тени - так легко обретают свойства насекомых, ящериц, птиц, черепах и прочих "братьев меньших". Вот клошары "проклёвываются из картонной яйцекладки", а "пернатый ангел" вьёт гнездо на парижской крыше. Персонажи "хитро щебечут", шарахаются, как стрекозы в трюме... Да и сам лирический герой уверенно парит и садится на карнизы, ползает, дышит "жабрами". И наоборот - флора и фауна вдруг открывают свои человечьи черты: муравей кричит, гусеницы ползают, как брови на лице, насекомые "глухо удивляются" делам человеческим...

Поэт, кажется, осознанно присваивает демонические или ангельские черты то людям, то животным. Причём не в результате поэтического осмысления, а как будто так и было. И образы с их подспудной "полной жизнью" столь цепки и убедительны, что веришь - да, мир именно таков. Поэзия Варламова, объединившая всех этих тварей с их чудачествами и замыслами в незастывшие могучие пласты строф, по сути дела есть труд эволюциониста, признавшего бесплодность богоборчества, увидевшего, что занятие его есть именно искусство, а никакая не наука!

Он словно бросил микроскоп

и радиоуглеродное датирование и ринулся

по наитию в завалы мироздания

Именно такое чувство не покидает меня во время чтения стихов Игоря Варламова. Это чувство хорошее, честное. А сегодня - в наш хамелеонско-крокодильчиковый мезозой - очень редкое.

 

 

"Дети нищенских окраин..."

Михаил Крупин

***

Фалды откинув, сядешь,

сыграешь на фисгармонии                     

слепого Георга Фридриха Генделя

пассакалию -                          

такую ж забытую,

как школьный нитрат аммония                        

или диоксид молибдена

вместе с хлоридом калия.                       

Память - вещь вообще жестокая

и бестолковая:                            

ластик пройдётся по лицам,

названиям и событиям.                      

В чёрном лесу чёрный дом,

а в нём чёрный ларь окованный.       

Крышку отвалишь у рундука -

столько всего забытого!               

Камзолы, фижмы, шапо-бержер

не тронуты тлением,

да не найдётся уже охотников на них,

по-моему.

Ну же, маэстро,

доведи меня до исступления,

сыграй мне пассакалию Генделя

на фисгармонии.

                                                           

Не вспомнить дальних мест,

исполненных духа медвяного,

а то, что близко и саднит,

никак не предать забвению.

Не выветрится только правило

про оловянного,

стеклянного да деревянного.

А вот тем не менее

пишу несмело и вяло,

увязая в грамматике.

Вот так и маэстро,

взыскующий небесного кренделя,

никак не подавит в себе

сибарита-флегматика.

Никак не начнет исполняться

пассакалия Генделя.

***

Что за чудак, что за шутник,

явившись вслед за сквозняком,

разбил под окнами цветник,

прошёл по стёклам босиком?

А я осколки витражом

раскладывал в своём окне.

И в них стократно отражён,

родился кто-то в тишине.

И в час рождения в ночи -

приспел же несусветен срок! -

сгорающий фитиль свечи

чуть было не поджёг пирог.

Я, как простуженный, дрожа,

вращал калейдоскоп окна.

И сквозь стекляшки витража

я видел, как плывет Луна.

И под созвездием Тельца

от продуванья сквозняка

умерших бабочек тельца

летели на пол с потолка.

***

Твоё-то дело - сторона

подветренная - не до жиру! -

глуха, сонлива и странна,

и растолкать её - не в жилу.

Не всё ль едино - крестный ход,

поминки по усопшим, быт ли,

когда уже который год

как медитации обрыдли,

когда уже который день

как твой забор обили жестью?

А ты, болезный, словно тень,

недужно харкаешься желчью.

Скули! И погулять в кусты

тебя отпустят, как Трезора.

Чему ж так радуешься ты,

равно спасённый от позора?

Ведь, может, выстроив редут

великий, на твоё несчастье,

все зачумлённые придут

к твоим воротам постучаться.

Ты где-то видел этот сон

дурной - ну что за наказанье! -

где на тебя со всех сторон

глазеют белыми глазами.

Но, право, причет ни к чему,

и полно крылышками хлопать

по впалым ребрам, потому

что после чувствуешь неловкость

перед лицом дощатым тех,

кто зло подглядывает в щели!

Не предостаточно ль потех,

когда шуты осточертели?

Ведь недолюбленный щенок

взрастёт паршивою собакой,

коль благоденствие у ног

гремит пустой консервной банкой.

***

Мне закон неведом,

почему вовек

по нечётным средам

выпадает снег.

Где звенел хрустально

твой далёкий смех,

сокрывая тайны,

выпадает снег.

И тебе в науку,

на виду у всех

превратясь в разлуку,

выпадает снег.

Не найдя участья,

не найти утех.

Чаще вместо счастья

выпадает снег.

И в мороз колючий,

словно белый мех,

выпадает случай,

выпадает снег.

***

Ни в сеть, ни в клетку, ни на нить

я не хочу тебя ловить,

поскольку надобности нет.

Ни птицелов, ни сердцеед

не вышел, право, из меня

никак до нынешнего дня.

Но как тебя мне приручить,

клевать с ладони приучить?

***

Слушайте, - вам ветки скажут,

что весной опять запахнут.

Нынче вот холодный август,

и, как я, он в плащ запахнут.

Я немножечко простужен

от прохлады слов стеклянных -

притворяюсь равнодушным,

но просвечиваю явно.

Стыдно мне! - я вас жалею

со злорадностью отравной

и веду вас в глубь аллеи.

Мне не верьте - я лукавый!

Что же я? В молве в избытке

от лукавого наветов.

И паук крестовый ниткой

породнил чужие ветки.

И насколько легкодумно

и наивно наше счастье,

коль так хочется безумно

в паутине покачаться!

Вдоль тенет, где палкой тычет

в гриб последняя старуха,

я, бренча коробкой спичек,

вас веду. Давайте руку.

ПАРИЖ

1.

Не замечая Бога-невидимку,

пернатый ангел подле дымохода

гнездо сооружает под сурдинку,

должно, для улучшения породы.

Достанет сил сиротствовать - тогда ты

презришь нерасторопную заботу,

уверенный, что тихий Соглядатай

свершает незаметную работу.

Устал во членах,

вывихнут в суставах

кузнечиковых, карликова роста,

я докучаю Эйфелю Гюставу

своим родством,

уродством ли, банкротством.

Свисти, Париж, кичись,

пугай жлобами

своими ражими, -

мы одного помёта, -

покамест кровь

стекает желобами

на сдобренный суглинок

с эшафота.

Присутствие меня на этом месте

не то что злит,

но ближе - верхоглядство:

вон представитель

фауны небесной

не устает росою пробавляться.

А здесь консьержка,

горького отвара

хлебнув,

к губам прикладывает палец,

когда вовсю грассируют бульвары,

и заполночь съезжает постоялец.

Простуженная, кутается зябко

и выражает странными словами,

как носится пчела

с медовым взятком

над чьими-то больными головами.

2.

Из дома, где, от жабы задыхаясь,

преставилась

графиня-кружевница

в пять пополудни,

дошлый марокканец

выводит на бульвары

далматинца.

И где-то там, отселе в отдаленье,

откудова земные полушарья

не значимы,

есть только сожаленье

о метрике, сгоревшей на пожаре.

Перемещая запахи и краски,

вечерний город мажет по сусалам,

когда последний поезд

эмигрантский

уходит от Лионского вокзала.

И кажется в угаре полусладком:

вот метрополитен,

вздымая жабры,

дохнет - и из картонной яйцекладки

испуганно проклюнутся клошары.

Окрест дома поставлены кусками

бисквитных пирогов на обозренье,

засим -

нужда лечить кровопусканьем

дебелое моё стихотворенье

про то, как осязаемо и зримо

век протекает старческой слюною

(назвать "река")

в подножье пилигрима,

блюющего к течению спиною.

И эта повседневная картина

с рекой, домами,

швалью неказистой

завернутая в ветхую холстину

хранится в рундуке у букиниста.

***

Дети нищенских окраин,

беспечальные однако,

вечно мальчики играют:

камень, ножницы, бумага.

Золотка, фольга, стеклярус.  

Пальцев частое мельканье.

Может, так же забавлялись

мальчик Авель, мальчик Каин.

Правила игры несложной

я не жалую за то, что

и моя судьба - заложник

тех коричневых ладошек.

Ножницы, бумага, камень -

нет глупее этих правил!

Вырастают дураками

мальчик Каин, мальчик Авель.

Их изводят, тонкошеих,

аденоиды и цыпки,

их не лечат, оглашенных,

ни припарки, ни присыпки.

В тот кромешный околоток

возвращаться мне не надо,

ведь задворкам шлакоблочным

далеко до вертограда.

Но от серенького детства,

по ночам, когда не спится,

никуда уже не деться:

в забытьи мелькают спицы,

"велсипет", хрустящий гравий,

безголосая дворняга...

Снова мальчики играют:

камень, ножницы, бумага.