В движении: выставка «Сергей Эйзенштейн. Контуры замысла» в галерее «Веллум»

Экспозиция к юбилею фильма «Иван Грозный» представляет великого режиссера как художника.

Выставка «Сергей Эйзенштейн. Контуры замысла» подготовлена усилиями четырех институций — галереи «Веллум», Эйзенштейн-центра, РГАЛИ и Государственного института искусствознания. Кураторы Наум Клейман и Любовь Агафонова посвятили ее киноэпопее «Иван Грозный», вышедшей на экраны 80 лет назад, в январе 1945 года. Название «Контуры замысла» намекает, что зрителю покажут не просто кухню кинопроизводства, а творческий метод режиссера — причем, через его рисунки.

«Иван Грозный», последняя лента Эйзенштейна, заслуженно попала в учебники по киноискусству: ее ценят за выразительные кадры, каждый из которых мог бы стать отдельным произведением, а также за особую работу с цветом — когда черно-белый экран словно оказывается залит кровью. Можно еще вспомнить работу актеров — немного нарочитую, будто в античной трагедии, или особый подход к исторической теме: когда в событиях XVI века проступают черты сегодняшнего дня. И если это польстило Сталину в первой серии, то во второй, как известно, вызвало неудовольствие: слишком уж кровавым получился русский царь. Наконец, музыка Прокофьева — мощная, совсем не второстепенная, получившая самостоятельную жизнь и ставшая основой балета Юрия Григоровича «Иван Грозный». За всеми этими чудесами стояла фигура Эйзенштейна, который не только писал сценарий, придумывал костюмы и мизансцены, но также и давал указания композитору: Прокофьев сочинял партитуру, опираясь на рисунки режиссера.

Нынешний зритель воспринимает Эйзенштейна как забронзовевшего классика. К счастью, мэтр оставил после себя множество статей, воспоминаний и рисунков, и это позволяет не только окунуться в его творческую мастерскую, но и увидеть за великими делами человека: хрупкого, уязвимого, мечтательного — в общем, живого и ищущего. Особенно интересны его зарисовки: Эйзенштейн рисовал с детства, и это не было праздным увлечением — отношение к рисунку сформировало его творческий метод. У Сергея Михайловича был врожденный талант графика — причем, он ценил спонтанные зарисовки, сделанные быстрой линией. Попытки загнать его в рамки канона — например, академического рисунка — проваливались раз за разом. Эйзенштейн сравнивал это с уроками танца, в которых он в детстве не преуспел — зато позже мгновенно освоил энергичный фокстрот: «До сих пор не могу осилить вальса, хотя фокс… откалывал с большим успехом даже в... Гарлеме и вовсе недавно допрыгался до свалившего меня на эти месяцы инфаркта миокарда».

Для Эйзенштейна танец и рисунок были явлениями одной природы. Он писал: «Линия моего рисунка прочитывается как след танца». Очевидно, его завораживала сама идея движения, причем, в разных областях: «Я с упоением буду любить в Институте гражданских инженеров сухую, казалось бы, материю декартовой аналитической геометрии: ведь она говорит о движении линий, выраженных загадочной формулой уравнений. Я отдам многие годы увлечению мизансценой — этим линиям пути артистов «во времени»… Может быть, отсюда же и склонность, и симпатия к учениям, провозглашающим динамику, движение и становление своими основоположными принципами». Даже мультфильмы Диснея он ценил потому, что были «линейными»: «…в лучших своих образцах без тени и оттушевки, как ранние творения китайцев и японцев». В целом, формулу творчества он определял как «вольный бег пленяющей меня линии», и держался в стороне от «нерушимо железного канона»: и в рисунках, и в фильмах.

На выставке в «Веллуме» (автор эффектного оформления экспозиции — Дмитрий Мучник) представлены работы, приобретенные галереей: ранее они принадлежали Лидии Наумовой, отвечавшей за костюмы к фильму «Иван Грозный». Можно увидеть, как режиссер продумывал образ коварной Ефросиньи Старицкой, сыгранной Серафимой Бирман — а потом посмотреть на фотопробы других актрис на эту роль: например, Фаины Раневской, совершенно неузнаваемой в гриме. Или сравнить эскиз костюма первой жены Ивана Грозного Анастасии в эпизоде венчания на царство — и фотопробы Людмилы Целиковской, исполнившей в итоге эту роль. Впрочем, на выставке показаны не только материалы, связанные с созданием фильма. Есть и зарисовки, сделанные в годы съемок, проходивших в эвакуации в Алма-Ате, — но совсем иной тематики. Для зрителя это бесценная возможность подсмотреть за игрой воображения Эйзенштейна. Вот он рисует античных персонажей — не кого-то конкретно, просто «античные мотивы», и получается оммаж трагедиям Софокла. Потом изображает своих современников, однако не стремится к фотографической точности: ему интересно ухватить типическое, так что имена героев растворяются в дымке истории. Взлетают под купол гимнасты — и здесь вновь проявляется его очарованность движением. Есть на выставке и небольшой кабинет с эротическими рисунками — какой художник не баловался ню? — но эти вещи, в первую очередь, восхищают линией, проведенной стремительно, без исправлений. Его рисунки — помимо всего прочего — еще и напоминание о том, что жизнь всегда пишется набело: насколько у каждого из нас хватает таланта.

Выставка работает до 2 марта

Фотографии предоставлены пресс-службой галереи "Веллум"