Михаил Базилевский: "Коли плахам не хватит рях, не вели — достать"

Сергей Алиханов Михаил Базилевский родился в 1974 году в Иркутске. Окончил Иркутский государственный университет (Исторический факультет). Стихи публиковались в журналах: «Звезда», «Сибирские огни», «Сибирь», «Южное сияние», «Иркутское время», «45-я параллель», «стихи.ру» — (11 тысяч читателей), на других ресурсах Сети. Автор поэтических сборников: «Фига в кармане» 2007 г., «Портреты времени» 2017 г. Творчество отмечено Премией «Антоновка +40». Работает в Музее истории Иркутска имени А. М. Сибирякова. На прошлой неделе в память поэта, прозаика, преподавателя Литературного института Алексея Константиновича Антонова, второй год проводилось вручении Премии «Антоновка. 40+». В качестве награды вручались его бюсты. Церемония награждения — в связи с известными событиями — проходила онлайн. Эту замечательную Премию учредили благодарные ученики А. К. Антонова и наши авторы — Ольга Аникина, Екатерина Бармичева, Наталия Елизарова, Дана Курская, Ирина Котова. В номинации «Поэзия» премия была присуждена Михаилу Базилевскому. Первый его сборник «Фига в кармане» - полон тонких, порой очень остроумных текущих наблюдений, в духе строчек знаменитого стихотворения Евгения Евтушенко «Моя групповщина»: «привыкнувши в карманах делать фиги не вынут из карманов кулаки...». Однако, преодолев внутреннюю потребность описания текущих социальных «пережитков нового», Михаил Базилевский изыскал в себе возможности внутренней поэтической эволюции. Его творчество исполнилось просодией постижения, открылось долгое дыхание строки, поразительным образом появилось особенное видение и возможность проникновения в суть человеческой цивилизации и ее истории: Над ухмылкой египетской ночи воздет Орион. Медный луч скарабеем втирается в грань пирамиды. Догорает свеча, будто время идёт на поклон, будто тело спадает с души, не хранящей обиды... Снять бы патину с памяти, гостем уйти от жилья. В травы сунуться ветром и вепрем, от них узнавая, что египетской пылью покроется ноша твоя, и под камнем твоим сохранится звезда полевая… И в эстетическом и смысловом планах в стихах Базилевского значима каждая деталь. Модернистские мотивы слышны, но только с тем, чтобы обновить внимание читателей к безысходным путям «сумеречной» русской интеллигенции. В просодии Базилевского превалирует культурно-эстетическая традиция. Наличие оборотов простого разговорного языка вовсе не ослабляет, а наоборот подчеркивает стиховую напевность. Главное же — творчество поэта возвращает нас к вроде бы уже забытой трагедии русского рассеяния. С трепетом в сердце ощущается и угадывается крестный путь и судьба собственного рода поэта. Изгнание из Сибири русского дворянство и купечества шло не только на Запад, но и на Восток... Когда не осталось ни чести, ни славы, Ни отчего неба, ни отчих могил, Когда мы, в снега уходя от расправы, Лишались и веры, и воли, и сил, И нечему было наш путь освещать, Ты думаешь, мы разучились прощать? ... И кости сожженной усадьбы чернели, И спорил со снегом чернеющий рот. И ночь провожала чернеющий сброд: Пальто и шинели, пальто и шинели. И кто-то незримо торчал у ворот, Черневших не шире зрачка ледяного. И мы не искали последнего слова, Когда настигал нас последний восход... Оценивая поразительную работу жюри поэтического конкурса, столь удивительным образом открывшего — среди двух тысяч присланных подборок! — Михаила Базилевского — я и вспомнил мартовский иркутский рынок сорокалетней давности… Восьмидесятые годы я проводил в постоянных перелетах через нашу необъятную страну — моя трудовая книжка лежала в Благовещенске, в Амурской филармонии, а работал я бригадиром ВИА «От Сердца к Сердцу» — базового ансамбля БАМа. Иркутск всегда был промежуточной посадкой для ИЛ-18, которые только и летали тогда в Благовещенск. А каждый полет с дозаправками как раз продолжался 18 часов. В марте 1982 года наш ансамбль выступал с Валентиной Толкуновой в Иркутском Дворце спорта. Прогуливаясь между концертами по старинному купеческому Иркутску, однажды я забрел на колхозный рынок, и был поражен неимоверным количеством жареных семечек, привезенных из Белореченска. На рынке — на всех прилавках в рядах - лежали только холмы семечек, а продавцы — «развитОго социалистического общества» подозрительно на меня поглядывали — чего я тут расхаживаю, чего высматриваю? Тогда же мной написалось: «Незачем бояться нам друг друга. За пять тысяч верст привезены Семечки - и в этом лишь заслуга, Нету здесь и не было вины...». Ни одного видео с авторским чтением стихов Михаила Базилевского на Ютубе нет — даже конкурсное стихотворение читает на сайте актер. Явление поэта отметил только корифей, заведующий отделом поэзии журнала «Сибирь» Владимир Скиф: «Считаю, что в Иркутске появился блистательный поэт Михаил Базилевский — в его стихах философские раздумья над поступью времени…». Наши читатели теперь и сами могут убедиться в этом: * * * Какая печаль в обиходе светлей? Не эта ль? Под ношей оплавленных дней — восток, опоясанный свыше не кровью звезды, а надеждой ее. Так время берется за дело свое, вторгаясь под своды и в ниши: сочась не спеша, ненасытно струясь, на слух примеряя незримую связь. И камни торчат виновато над падшей землей, над ее кумовством с ручьем, с переливом в цветке луговом, с быльем, над кругами набата поднявшимся, с ласточкой, в смертную высь без промаха выпавшей. «Остановись мгновенье», — вослед прошептать бы, да в горле першит, да разлито вино, да в почве отечной зерно сочтено, да тени ступают со свадьбы. И прах, огороженный древней строкой, как нежное эхо, горит под рукой, своей немоты не скрывая. Под плетью столетья не вспомнить уже о вросшем в утробу времен багаже, по звездному полю шагая. * * * И этот слух, настроенный на шепот, На краткое дыханье мотылька, И это зренье, втянутое в опыт Столетий, не исчерпанных пока, И ожиданье чуда, и смешенье Наметившихся строк, и белизна Листа, не потерявшего терпенья. Чего еще? Отпущено сполна. Чего еще? И сад остался садом, И лед пошел, и света — полон дом. И муза… муза, плачущая рядом, О чем-то знает… Вспомнить бы — о чем. * * * А наутро с востока придвинется свет. — Это он, — прошепчу, — это он — Нестареющей палочки замерший след, Над которым молчал Вавилон. Клинописной волной забормочет река, Забубнит и пойдет по рукам. И, зрачок задевая, скользнут облака По несметным, несмятым пескам. И в ладонь, зачерпнувшую поздний восход, Помутившую ранний закат — Из камней, из простого смешения вод, — Ляжет птичий безбрежный уклад Сорока сороков молодых языков. И качнется на пыльном столе Осторожное эхо бессмертных веков, Обращенное к смертной земле. * * * С. Б. Вот и я на твоей сетчатке Задержусь и исчезну, как Ускользающие лопатки Махаона, как быстрый знак На воде, на избытой глади Улетающего листа, Задержусь и исчезну, глядя В ту сторонку, на те места, Где, ладони твои сжимая, Согревался от их тепла, Где я жив был и ты — живая — Под ресницы мои легла. * * * Не озарился пригород, когда Над ним лучи расправила звезда И воссияла недоступным светом. И к свету не шагнули пастухи, И камни — молчаливы и глухи — Не двинулись. Но стоит ли об этом? Не пробудились жители. Их сон Ничто не потревожило: ни стон, Ни гул, ни плач, ни вой, ни голос хора. И время, сохранившее свой бег, Для отыскавших временный ночлег Не обрело окраску приговора. И в двери слуги грозного царя Не постучали. Проще говоря, Все обошлось. Лишь кто-то по приметам, По затесям рассеянным искал Глоток воды, как некогда — у скал — Его народ. Но стоит ли об этом? * * * Говор племен, наступавших на горло рассвету… Возглас гортанный, берущий у века взаймы… Это не нас времена призывают к ответу, Это не мы уклоняемся. Это — не мы. Что нам развалины Рима в развалинах мира? Камни его на ладонях не больше, чем пыль На антресолях, на смятом лице пассажира, Взгляд обронившего в эту всесветную быль. Кто он? Какие ему уготованы сноски В дрожи построчной, которой вовек не унять? Как над такими вот в поле рыдают березки, Нам ли не знать? * * * Александру Танкову Когда не осталось ни чести, ни славы, Ни отчего неба, ни отчих могил, Когда мы, в снега уходя от расправы, Лишались и веры, и воли, и сил, И нечему было наш путь освещать, Ты думаешь, мы разучились прощать? Мы шли, и за нами из ветхого быта, Из лавок, цирюлен — остры и слащавы — Сквозь мутные стекла следили глаза: Мы знали, какая в них крылась гроза. Колеса скрипели, стонали копыта, Незряче блуждали во мгле голоса. И кости сожженной усадьбы чернели, И спорил со снегом чернеющий рот. И ночь провожала чернеющий сброд: Пальто и шинели, пальто и шинели. И кто-то незримо торчал у ворот, Черневших не шире зрачка ледяного. И мы не искали последнего слова, Когда настигал нас последний восход. Мы шли, и вослед нам сугробы молчали. И ветер, как будто губу закусив, Стихал. И старуха в бесчувственной шали Сидела, и слышался старый мотив. Но некому было его завещать… Ты думаешь, мы разучились прощать? Когда уходили мы, нас провожали Ослепшие дали и веки смежали Идущим за нами. И не было снов. И мир пошатнувшийся вынес из ночи Мерцанье звезды, и она, кровоточа, По гулким следам узнавала волхвов. С тем гулом грядущее слилось: «…когда В морозной ночи засияла звезда». * * * Над ухмылкой египетской ночи воздет Орион. Медный луч скарабеем втирается в грань пирамиды. Догорает свеча, будто время идёт на поклон, будто тело спадает с души, не хранящей обиды. На объятья зеркал, отбывающих волю свою, застывающих тенью под кожей, ложится прохлада. Нет, не надо её. В замирающем насмерть строю слышен шёпот секунд. Им ещё далеко до распада. Снять бы патину с памяти, гостем уйти от жилья. В травы сунуться ветром и вепрем, от них узнавая, что египетской пылью покроется ноша твоя, и под камнем твоим сохранится звезда полевая. * * * Уж не Курбский ли это глядит сурово, как синицу в горсти, сберегая слово, сквозь экранный зуд, сквозь тоску — от пуза, на тебя, кремлевских палат обуза? Уж не пламя ли это твердит упруго о тебе, теряющем в поле друга, в небе — птаху, в сусеках казенных — плаху? — Не замай, — кривится, — не рви рубаху. Уж не время ли это молчит о том, как ты навяз — в потомках, увяз в обломках, да бормочет ночь, выгибая стены, да чернила льются в подол измены? * * * Когда этот город тебе покажется пуст, когда погибающим в нем не будет числа, куда ты, душа, пойдешь, в бездорожье чувств, объятых огнем, в котором звенит пчела и ветер горчит, в ночи не найдя угла? Куда ты, душа, пойдешь, отрясая прах? Смотри, за тобой — стена, пред тобой — стена, и гулко бренчит, бряцает, дрожит в устах не праздная соль, но праздничная блесна исхода. Куда подашься? Кому верна останешься, зная, что в этом — куда ни глянь — поверженном граде — ни образа, ни лица? Лишь камень еще простирает сухую длань, и воздух крошится в притихшем глазу слепца. Не видно начала мраку и тьме — конца. Послушай, ступай, душа, и забудь о том, что видела. Нет, не чтобы себя спасти, но чтобы узнать, как будет земля в шестом часу из себя расти и в тебя расти, пока обнажается время в твоей горсти. *** Черепица изнеженных крыш и в земле – черепки Побеждённых империй, столетий, зажатых в тиски. Голоса, голоса, по земле – голоса, из земли – Голоса, и, как стражи, над ними стоят ковыли. И поди разбери, с чем весло опускается в Понт. И поди разбери, что готовит ему горизонт, Припадая мертвеющим солнцем к молчанью окна, За которым, одна в целом мире, стоит тишина. А за ней – голоса: по земле – голоса, из земли… И темнеет лоза, корабли узнавая вдали. И волна, приподнявшись, ложится на белый песок, Заливая ладонь, натыкаясь на голый мысок. И уже не смахнуть с этих крыш неизбежную даль, И уже не лишить её нежного слова «печаль». Не уйти со двора, где когда-то не был ко двору, Где игру затевая, в себя уходил поутру Говорок поднебесный, где свет, омывая причал, Прикасался семью плавниками к началу начал. *** Им, выросшим из шинели, из котлована Поднявшимся, чтобы, в хоре ночных дворов Срываясь на шёпот, с колымского снять тумана Свинцовую пробу, сойти в мерзлоту углов, В безвременье, не прикрытом ничьей изнанкой, Им, выпавшим из барачной лужёной мглы, Ещё предстоит грядущему стать приманкой, Нетленные кости толкая из-под полы, Ещё предстоит из чёрной достать метели Два скрещенных, истончающихся крыла, Как два башмачка – из пепла, из канители, И вывести нас под белые купола, И выплавить нас из пыли, огня и смрада, И лечь перед нами дорожной сырой трухой, Оправленной в гул дождя или в гул парада. Лежать и не ведать, что это и есть покой. *** Кипарис, гиацинт, нарцисс… И ни слова о том, какими Шли путями, как воздух вис На плечах, поминал о дыме Лет, о доме, о ворожбе Трав, плетущихся под ногами. Кипарис, гиацинт… Тебе Помолчать бы об этом с нами. Кипарис, говори. Стоглав Труб мятущихся горький солод. Кто там, веру свою поправ, Ходит – чист и душою молод, – Опираясь на тень твою, Со скамьи на скамью таская Скарб казённых ветров, семью Небесами повитых, рая Не ища? Заводи, морочь, Возноси лебединым пухом Отражённую в окнах ночь. Пусть она просвистит над ухом. Обожди. Родовитый хмель, В аравийской пыли рождённый, – Вот он. Солнце твоё досель Затмевает. С горы посконной Так дыханьем тугим река Сходит, виденная вначале. Помнишь – ноша её пока Не легка? В полутёмном зале Взгляд выискивает, дивясь, Блудной эры смолистый локон. Незаконную эту связь, Эту вязь у зимы под боком Память знойная обожжёт, Как гончар обжигает глину. И видений подручных сброд Сквозь туман потечёт в долину. *** За сумятицей встреч – оловянных снегов легион. Город слышит, по зимнему небу плывя за буйки, То ли звон безоглядный, доставший до дна, то ли стон, Уходящий корнями в подножье уставшей реки. Почивает Харон. А рассвет пожинает плоды. Под хитоном его – лишь пяток неприкаянных душ. Да какой-то чужак, с гефсиманской сойдя борозды, С лёгкой ношей спускается в эту прибрежную глушь. Не за ними?.. За ними… за ними – доносит ответ От высоких камней. И блестят плавники подо льдом: То ли свет наплывает на город, которого нет, То ли пена ложится на берег в венце золотом. *** Плач по солнцу живых, по следам западающим плач. То ли ветер с иных берегов, где и пепел незряч, И зрачок не воздет, то ли хрип стадионов и клич Подворотен – вослед чернозёмному слову «опричь», По стене просквозившему в ночь, где не видно ни зги, Где по венам расходятся прочь омовений круги, – То ли ворох заёмных зарниц застилает глаза, То ли занавес падает ниц – это бьётся слеза В паутине потерь, в частоколе ресниц кочевых. И распахнута дверь перед сонмом побед моровых, Перед плачем по тучным, под солнцем бредущим, стадам – К заповедным, подручным, врастающим в нас холодам. Плач по солнцу живых, околесица давних времён, Где в полях даровых вырастает созвездье имён, Как трава, как дыханье травы, как роса на траве… Это путь непреложный в повинной свербит голове. *** Девочка играет на песке. Солнце разливается над миром. Накрепко зажаты в кулачке Земли, обнесённые пунктиром. Девочка играет на песке. Ветка обеспечивает щебет. Времечко в укромном уголке С кредитом уравнивает дебет. Девочка играет на песке. Улица размахивает флагом, Силясь разобраться в узелке Слов, переползающих зигзагом. Девочка играет на песке. Глина, исполняющая сальто, Помнит, накрывая, о цветке, Но не забывает и о сальдо – С пальцами, без дрожи, на виске, С лицами, вместившими раскаты. Девочка играет на песке С «доченькой», и обе угловаты. * * * Где ляжет путь к игольному ушку, где время, оставаясь начеку, укроет и следы, и расстоянья, где я, не узнаваем тишиной, к ней прикоснусь, нависшей надо мной, ни встречи не храня, ни расставанья, там белый куст – весом и невесом – ещё стоит под трепетным дождём. ** * Как на твоём языке говорить с тобой мне, промотавшему слово, вернее, дни так разметавшему, что и морской прибой не соберёт их и не зажжёт огни на маяках? Этот змеиный хор будет ещё прилюдно, наедине губы тянуть или смотреть в упор, чем-то спасаясь, что-то внушая мне. Как говорить, если гортань суха, если, одетый в робу скорбей и смут, голос чернее тех чернозёмных га, тенью которых кости мои растут? * * * Над эпохой выросли снега. Над снегами выросла эпоха. И не ясно, то ли суматоха, то ли скорбь накрыла берега. А река безвинна и тиха. Как дитя, укутана до срока. Год за годом движутся с востока на неё столетий вороха. И слезой набухшая луна, избывая вечную тревогу, неотрывно смотрит на дорогу, будто ищет чьи-то имена. *** Встреча на месте размётанных лет. Хруст под ногами не тише, не тише. Тень узнаванья сползает по крыше к стенам, которых попросту нет. Сжатые губы не сцедят ответ – Что там? Какие там скрыты минуты? Отзвуки встреч в довершение смуты полнятся ворохом смутных примет. Нехотя время выходит на свет и, спотыкаясь, не ищет опоры. Сомкнуты веки. Задёрнуты шторы в окнах, которых попросту нет. СТАНСЫ Печальный труд: тянуться к счастью По предписанью естества, И стать естественною частью Круговорота вещества. Распад и синтез дружно пашут, Процесс налажен испокон, И перемешивает кашу Термодинамики закон. Пусть молодость – она счастлива – Продлит восторг бокалом пива, И, мир ничуть не изменя, Хлебнет молекулу — меня. СКАЗАНИЕ О НЕМЕЦКОЙ БУТЫЛКЕ Она осталась в русском чистом поле. Храня её от памяти людской, Ей время, приоткрывшись поневоле, Вложило в горло временный покой. Но горло говорить ещё умело. И дожидалось часа своего В чужой земле оставленное тело, И мрак стоял над именем его. Здесь пили «за поверженного зверя». Восточный ветер глотки обжигал. Вставала зверем каждая потеря, Но он в те дни потери не считал. Он землю брал, цены её не зная. Хлестал сквозь пальцы яростный огонь. И травы проходили, вырастая, Сквозь горло и застывшую ладонь. Сменялись годы. Травами земными Хранимые от памяти людской, Они восстали, и восстали с ними Их тени, потерявшие покой. Одна легла, к стеклу ребром прижавшись. Другая – возвратилась в чернозём. И только травы, в поле задержавшись, По-прежнему молчали о былом. *** Там, где небо в лохмотьях стоит — возле сквера и сада, — втихаря остывает гранит, не дождавшись парада. Или тени проходят ничьи: второпях, в одиночку. Вот и март — у подножья скамьи — обещает в рассрочку то ли воздуха пряный глоток, то ли взгляда кавычки. И скребет, и скребет коготок — просто так, по привычке. И тоской заметая тоску, и опалой — опалу, прислонив подворотню к виску, город мало-помалу вызревает из шороха, из первородства, из муки звуков, кучно сползающих вниз, в очерствевшие руки. * * * Хлябью вздернута портянка. Отворотом полустанка жизнь окликнута ничья. В глотке мечется «Славянка», будто девка-самозванка. Мерит небо полынья. Эта мука больше муки: перешибленные звуки, осиянные пути. Смерть, просеянная даром, окатила перегаром. Ни проехать, ни пройти. Но теперь — иное дело. Время смотрит осовело да себя не узнает. А вокруг столпились души: то ли песенку послушать, то ли просятся в полет. * * * Сумрачно на улочках ковчега, и ладоням не хватает слов, не хватает, может быть, разбега, может быть, надежды на улов — на зрачок, блеснувший из-за снега. То ли впору собирать манатки, то ли снова пену собирать, там, где с жизнью и со смертью в прятки времени по горло поиграть. Хочешь — вой белугой, хочешь — складки расправляй на обороте стужи, хочешь — будь подобьем острия. То ли снег предутренний разбужен за окном желаньем бытия, то ли ты еще кому-то нужен. * * * — На него наступать не спеши, не спеши, Олег! — слышен всхлип не твоей души. И не твой ковчег, отразившись в семи морях, ледникам подстать. Коли плахам не хватит рях, не вели — достать. Не вели. Ни к чему теперь полнота руин. Вдоль по Трубной несется дверь в захолустье спин. Одичаньем глин измеряется тот полет. Изогнувшись дугой, это кто-то другой поет. А тебе коротать часов лубяной расклад, начинать с азов и на зов не идти назад, шепелявя гнилым зерном: И на том стою, да из глаза, застыв бревном, доставать змею. * * * От зимних трав не оторвать злодея- зрачка. Зачем, зачем он, холодея, халдеем в стебли сунулся? Найти что хочет в них? С бестравием в горсти бреду по захолустью, по пустыне, в которой воздух придорожный стынет, бесправьем окольцованный. Стекла и камня пир как Пиррова победа. — Ты едешь? — Никуда уже не еду. — И я с тобой. Ты видишь, тень легла на все, чем жив мой пригород, чем вспорот его покой. И ночь ползет за ворот, и день ее сменяет. Я бреду, и бреду моему готово имя. Сними с него печать. Передовыми отрядами секунд припороши. Смотри, как эти травы хороши.