Новое
Великий реалист, знаменитый парвеню, русский Фальстаф Алексей Писемский
205 лет назад, 23 марта 1821 года, в Костромской губернии, в фамильном имении родился Алексей Писемский. В XIX столетии он был одним из самых именитых и популярных русских писателей. Его слава впоследствии несколько померкла, но достоинств его честной, реалистичной, пропитанной духом эпохи прозы этот факт нисколько не умаляет.
Алексей Писемский «Пейзаж с мельницами»
Путь к «Тюфяку»
Приехавший учиться в Белокаменную смышленый, пытливый юноша поступил на физико-математическое отделение Московского университета. Окончив, служил мелким столоначальником в палате государственных имуществ. Среди литературных опытов того времени — не только очерки, написанные в подражание Гоголю, но и смелые «Эротические похождения одной весьма почтенной барыни» — эдакие гулкие отзвуки дерзкого студенческого остроумия. Шалости шалостями, но очень скоро оказалось, что словесность — призвание Алексея Писемского.В 1850 году в журнале «Московитянин» вышла его повесть «Тюфяк», после чего в литературном мире стали относиться к автору как к восходящей звезде. Со страниц произведения на читателя хлынула образная, бойкая, живая русская речь. Повествование велось на грани гоголевского гротеска, но граница сия не нарушалась.
В повести густо представлены характерные для того времени образы и коллизии. При внимательном прочтении-осмыслении тут можно разглядеть и черты будущего гончаровского Обломова, и особенности чеховских сюжетов, отражающих невыносимую пошлость несложившейся семейной жизни, и тургеневский мотив мужской нерешительности, и грустный рассказ о нераскрывшемся таланте. Обыденная, в сущности, история показывает разрушение семьи, в которой никогда не царила взаимная любовь, — на фоне хрестоматийной провинциальной рутины: губернский город, дворянский круг, мягкий и слабовольный герой Тюфяк, ранняя, никем не оплаканная смерть…
«Из рук вон, до чего неприличен!»
О Писемском заговорили. В обществе он держался не то с вызовом, не то с неким своеобычным простодушием, редкой для той среды прямотой. Великосветских денди размашистые манеры Алексея Феофилактовича изрядно эпатировали. Писатель и внешне не соответствовал представлениям об изяществе, столичной моде. Чем-то напоминал кипучего, невыносимого гоголевского Ноздрева.«Трудно себе и представить более полный, цельный тип чрезвычайно умного и вместе оригинального провинциала, чем тот, который явился в Петербург в образе молодого Писемского, с его крепкой, коренастой фигурой, большой головой, испытующими, наблюдательными глазами и ленивой походкой. На всем его существе лежала печать какой-то усталости, приобретаемой в провинции от ее халатного, распущенного образа жизни и скорого удовлетворения разных органических прихотей», — вспоминал Павел Анненков.
На утонченных снобов литератор производил впечатление своенравного парвеню, эдакого неуемного, настырного барина, категорически не желающего считаться с приличиями. Он не любил говорить по-французски, быстро утомлялся в обществе иностранцев. Славянофилом при этом тоже не числился, его кабинет украшали портреты Жорж Санд и Беранже. Недруги называли Писемского «литературным Собакевичем», друзья иронично именовали Ермилой — видимо, за грубоватый, мужицкий нрав.
Алексей Писемский «Лето»
Яркие, натуралистичные воспоминания сохранились в мемуарах прекрасной дамы русской словесности 1860-х Авдотьи Панаевой. Если верить ей, Тургенев об Алексее Феофилактовиче говорил следующее: «Это из рук вон, до чего он неприличен! Я готов был сквозь землю провалиться от стыда. Вообразите, явился читать свой роман, страдая расстройством желудка, по обыкновению, рыгал поминутно, выскакивал из комнаты... Наконец, к довершению всего, потребовал себе рюмку водки, каково? Судите, господа, мое положение. И какая бестактность, валяет себе главу за главой, все утомились, зевают, а он читает да читает. Хозяйку дома довел до мигрени… Боже мой, уродятся же на свете такие оболтусы! Мне, право, стыдно теперь показаться в этот дом».
Тургенев (а, может быть, и Панаева), конечно же, несколько преувеличивал ради красного словца, и все же поводы к таким разговорам романист, кажется, давал.
Карикатура неизвестного автора «Тургенев и Писемский в спектакле «Ревизор», поставленном Обществом для пособия нуждающимся литераторам. Петербург, 14 апреля 1860 г.» из журнала «Искра»
Не ладил он и с власть имущими. Ему не нравилась российская бюрократия, трудно было на службе и даже во главе литературного журнала. Стародавние барские устои Писемский описывал саркастически, но и сектантское преклонение перед Европой со стороны либералов очень скоро разочаровало его до крайности.
Дельцы и нигилисты
Он действительно не особо считался с приличиями, а его репутация с некоторых пор стала зиждиться на прочной славе удивительного по точности и художественной силе романа «Тысяча душ». Герой произведения Яков Калинович, изворотливый, хотя и не лишенный идеалов карьерист, однажды взмолился: «Господи, неужели в жизни, на каждом шагу, надобно лгать и делать подлости?». Об этом персонаже спорили до упаду, ведь прежде подобных героев-современников русский читатель встречал только во французской литературе, у Бальзака и Стендаля. По выходе романа автора воспринимали в литературном мире как первого среди равных. В 1861 году в статье «Писемский, Тургенев и Гончаров» дерзкий молодой критик Дмитрий Писарев, по сути, объявил Алексея Феофилактовича лучшим из творивших тогда русских литераторов, наследников Гоголя.Алексей Писемский «Маки»
Дмитрий Иванович утверждал: «О таком романе, как «Тысяча душ», нельзя говорить вскользь и между прочим. По обилию и разнообразию явлений, схваченных в этом романе, он стоит положительно выше всех произведений нашей новейшей литературы. Характер Калиновича задуман так глубоко, развитие этого характера находится в такой тесной связи со всеми важнейшими сторонами и особенностями нашей жизни, что о романе «Тысяча душ» можно написать десять критических статей не исчерпавши вполне его содержания и внутреннего смысла! Об таких явлениях говорить всегда кстати; говорить о них — значит говорить о жизни, а когда же обсуждение вопросов современной жизни может быть лишено интереса?».
Если бы в ХХ веке этот роман оказался в школьной программе и у нас сложилась традиция написания сочинений об этом произведении, то мы бы сегодня гораздо чаще вспоминали о Писемском. И никто бы не мог усомниться в том, что он — бесспорный классик золотого века русской литературы.
В пору наиболее ожесточенных ристалищ охранителей и либералов-радикалов Алексей Феофилактович заведовал беллетристическим отделом в «Русском вестнике» перешедшего на откровенно консервативные позиции Михаила Каткова. Опубликованной в этом издании роман «Взбаламученное море» можно считать предвестием антинигилистической прозы (именно тогда с легкой руки Тургенева вошло в обиход понятие «нигилист»).
Автора снова сравнивали с Гоголем, поскольку оба прошли путь от любимцев вольнодумной публики до идейных столпов самодержавия. Вновь и вновь Писемского сопоставляли и с Тургеневым. Алексею Феофилактовичу виделось: молодые вольнодумцы, нигилисты, шалят из праздности, как и пристало от веку дворянским недорослям, однако мода на нигилизм может обернуться для страны катастрофой…
Алексей Писемский «Туман над озером
Противопоставлял друг другу писателей и популярный либеральный критик Варфоломей Зайцев: «Г. Тургенев знает молодежь, поэтому Базаров — живой человек. А вам, господин Писемский, могут удаться только баклановы и варегины, иначе вас всегда будут обманывать лакеи и шуты, корчащие Базарова, которых так удачно представил Тургенев в лице Ситникова».
Зайцеву вторил Максим Антонович: «Тургенев и Писемский следуют по одному направлению, но первый, как благовоспитанный джентльмен, пробирается вежливо, толкая своих противников, извиняется перед ними; тогда как второй лезет и ломит, как сиволап, всем корпусом наваливается на каждого встречного. Тургенев говорит колкости, но, как человек светский, до того тонкие, что простоватый слушатель примет их за комплимент, тогда как Писемский облает так, что уж не может быть никакого сомнения в том, что это лай».
Но не громкого, малосмысленного лая боялись журнальные мудрецы, а меткого, правдивого русского слова.
Прощание в водовороте
Несмотря на репутацию большого мастера прозы Писемский в глазах друзей и недругов был фигурой в некотором роде комической, что являлось редкостью для литераторов первого ряда: не пророк, не борец, не подвижник, а этакий шекспировский Фальстаф, потешный жизнелюб и фанфарон.Все мемуаристы вспоминали о его странностях. Очень высоко ценивший литературный дар Писемского Николай Лесков свидетельствовал: «Он был чрезвычайно жизнелюбив, подозрителен и осторожен. Очень часто он доводил свою осторожность до крайности… находил опасным ходить по тротуарам, потому что стоящие вдоль тротуаров упряжные лошади «могут фыркнуть»… — «Как вам не стыдно всего так бояться? Это в таком крупном человеке, как вы, — даже противно!» — «Вот тебе и раз! — возразил как бы удивленный Писемский, — отчего же бояться стыдно? А если у меня это врожденное?».
Потерявшийся в бурном житейском море, замкнувшийся в мире литературных героев художник несмотря на свой напористый нрав был, в сущности, беззащитен. И это ощущается в его книгах, написанных страстно, кровью сердца.
По блистательной критической статье о гоголевских «Мертвых душах» мы можем судить и о том, как мыслил этот ум, не признававший шаблонов.
Глубокой старости Алексей Феофилактович не узнал, умер в неполные 60. В последние годы он стал мрачней и резче. Когда вышел его роман «В водовороте» (1871), произведение сперва восприняли как растянутый на два десятка типографских листов фельетон. Автор по новой атаковал революционеров, к тому времени уже вовсю себя проявивших. Нравы 1860-х приводили Писемского в ярость, и тем не менее герои романа, люди шедшие «в ногу со временем», отнюдь не лишены привлекательных, в какой-то мере положительных черт.
Недаром книгу так высоко оценивали Лев Толстой и Лесков, хотя она так и осталась по большому счету непрочитанной, непризнанной en masse. Что ж, быть может, ее время впереди...
Иллюстрация вверху: портрет Алексея Писемского работы Ильи Репина.
В публикации использованы репродукции пейзажей племянника и земляка писателя, уроженца Костромской земли Алексея Александровича Писемского.