«Мама сошла с ума»: непубличные истории

Если ваши самые близкие, любимые и любящие перестают вас узнавать и понимать, зато начинают ругаться, обвинять и подозревать, — как вести себя, чтобы и им помочь, и самому сохранить равновесие? К кому обратиться, как найти помощь?

«Я не знаю, как жить»

Лариса В., юрист, Курская область:

«Пусть мой рассказ будет анонимный. Маминой болезни я не стыжусь, просто я по натуре замкнутая. Живу в России, в Курской области. Я много кем успела поработать: продавцом, журналистом, закройщиком, юристом. Есть дипломы юриста и закройщика. Основная работа — юрист.

Деменцией больна мама, Любовь Тихоновна, ей 79 лет. До мамы деменцией болела бабушка. Во времена болезни бабушки деменцию по сути никто не лечил, она считалась обычным спутником старости и называлась «старческие капризы», «возраст». Детство и юность у меня прошли в бабушкином бреду, вони и ночах без сна. Потом судьба дала передышку и к моей зрелости подкинула маму в деменции».

Это история из книги «Моя мама сошла с ума. Книга для взрослых, чьи родители вдруг стали детьми», которую написала Елена Афанасьева, журналист и педагог. История болезни родителей Елены здесь тоже есть, — она и стала началом книги.

Опыт отношений дочери с мамой и отцом, постепенно теряющими рассудок, дополнен комментариями врачей — психиатра, геронтолога, невропатолога и других специалистов.

В похожей ситуации трудно не растеряться, не закрыться, не отчаяться, — в книге есть истории героев, которые не смогли найти поддержку, и кому тем более важно узнать о людях, обратившихся за помощью и сумевших принять своих близких такими, какими они стали.

Лариса В. (продолжение):

— Моя мама — швея. Образование у нее неполное среднее (8 классов). Училищ она не оканчивала, пошла ученицей на швейную фабрику — так и стала швеей и всю жизнь ею проработала. У мамы могла бы быть другая судьба, но она в детстве заболела туберкулезом кости, пришлось бросить школу. Раньше я думала, что моя мама ничем не примечательная простая русская женщина, которых миллионы. Но сейчас, с позиции своих лет, я думаю по-другому.

Мама действительно жила просто и незатейливо, но ведь не всякая деревенская женщина в 30 лет, работая на швейной фабрике, пойдет учиться музыке и вокалу в музыкальную школу. Училась она для себя, ей хотелось научиться петь и играть на аккордеоне. Аккордеон мама сначала брала в прокате, потом купила.

Сейчас я жалею, что мало знаю о маминой жизни до моего рождения. Всё думала — потом, потом подробно расспрошу, а потом оказалось поздно. Расспрашивать некого: папа несколько лет назад заболел раком, недавно умер, мама в глубокой деменции, не помнит не то что аккордеон — с фамилией своей путается.

Проучилась она три года. Потом замужество, родилась я, и мама без особого сожаления бросила музыкальные уроки. Хотя, конечно, трудно судить — бросила с сожалением или без него, но по крайней мере всегда весело, с юмором, без печали рассказывала об этом периоде своей жизни. Мама много путешествовала. По России, естественно. Но всё это было до замужества.

Семейная жизнь мамы — это сплошные тяготы и беды. Мои родители познакомились в санатории, оба периодически ездили туда после операций по поводу туберкулеза кости. Мама с папой инвалиды, но инвалиды рабочие: они прихрамывали на одну ногу, а в остальном всё было нормально. Папа всю жизнь работал на руководящей должности ревизором.

С 35 лет (мама в этом возрасте вышла замуж) в жизни мамы ничего интересного не происходило. Быт, работа, дом, папино здоровье. Мы никуда никогда не ездили, в отпуске мама делала ремонт или закатывала банки с соленьями. Она почти не отдыхала, всё время хлопотала по хозяйству. Раньше почти все женщины так жили.

Первые признаки болезни появились лет 10 назад. Это я вижу с позиции человека, начитавшегося кучу всего о деменции. А тогда, 10 лет назад, признаки казались мне не признаками, а капризами стареющей женщины и обычными спутниками бабушек.

Первый признак — мама мгновенно забывала то, что я ей сказала, и могла одно и то же переспрашивать раз десять с небольшими интервалами.

Я знала, что все бабушки забывчивые и тугодумки, но я даже представить не могла, во что это может вылиться. Первый грозный звонок прозвучал, когда мама, придя из магазина, принесла вместо нужных продуктов какую-то чепуху и еще рассказала, что с трудом нашла дорогу домой.

Потом мама перестала ориентироваться в собственном подъезде: после посиделок на скамейке бродила по чужим этажам и звонила в чужие квартиры. А однажды вечером мама начала причитать, что ее обокрали, начала проклинать нас с папой, начала бегать по квартире и завывать. Глаза у нее были страшные: пустые, нездешние, безумные. Тут я поняла — это не моя мама, моей мамы здесь нет, это телесная оболочка.

Я решилась на вызов психиатра. Это надо было сделать намного раньше: тогда, возможно, удалось бы задержать развитие болезни. Но раньше мне это сделать было трудно, потому что сознание противилось мысли, что моя милая, нежная мама — психически больная. По себе знаю, как трудно уложить в сознании, что маму/папу надо показать психиатру. Пока будете примиряться с этой мыслью, покажите близкого человека неврологу, он не такой «страшный», как психиатр. Невролог подскажет вам, стоит ли дальше продолжать обследование до психиатра.

Я к неврологу не обращалась. Мама уже была в таком состоянии, что было понятно — это епархия психиатра. Психдиспансер и психиатр казались мне вселенским злом, но всё оказалось совсем нестрашно. Психиатрический диспансер — это обычная тихая поликлиника, врачи — обычные люди в белых халатах, ничем не отличающиеся от терапевтов.

Я вызвала психиатра на дом. Обычно так все и делают, потому что везти наших беспокойных больных куда-то — дело чреватое и мозговыносительное.

Самым сложным в сложившейся ситуации стало то, что мне (и папе) для мамы пришлось пожертвовать своей жизнью.

Папа был старенький и больной, он сидел с мамой дома сутками, следил, чтобы она чего не натворила. Ему было сложно уследить за мамой, потому что он к тому времени ослеп, и поэтому основные тяготы легли на меня. Постоянно грызла и угнетала мысль, что мои лучшие годы уходят и проходят в безумии и что это навсегда, неизлечимо.

Жизнь и быт пришлось перестраивать. Во-первых, понадобилось время, чтобы осознать, что всё в жизни и быту должно быть подчинено здравому смыслу и поэтому мы должны жить не по законам мамы, а по законам нормальных людей. Если мама хочет есть десять раз на дню, это не значит, что ее надо столько кормить.

Во-вторых, по истечении какого-то времени, по мере перехода собственной боли от такой жизни из острой в хроническую, понимаешь, что надо что-то делать с работой. Так как выйти надолго куда-то сложно, значит, работа должна быть на дому. У меня мама не буйная, она может сутками молча сидеть или лежать, поэтому каких-то коренных перемен в жизни и быту пока не понадобилось.

Самое страшное — уходит моя жизнь. Уходит. В никуда. Я сутками варюсь в котле с безумным человеком и знаю, что всё зря, всё впустую, излечения не будет, будет только хуже. И второе страшное: я понимаю, что моей мамы нет. Это рвет сознание: вот передо мной моя мама, родные глаза, руки, волосы, но в то же время ее нет.

Нет никаких психологических методик и приемов, которые смягчили бы эту постоянную боль и терзающую безысходность. Несмотря на имеющийся стаж ухода за дементной мамой, до сих пор нахожусь в этом состоянии растерянности, неумения выжить и не сойти с ума.

Авторский гонорар за книгу «Моя мама сошла с ума. Книга для взрослых, чьи родители вдруг стали детьми», вышедшую в издательстве «Захаров» в 2021 году, автор передал в фонд помощи людям с деменцией и их родственникам «Альцрус».

Коллажи Оксаны Романовой