Магадан крупным планом

Аналитический портал «Евразия.Эксперт» представляет цикл партнерских материалов журнала «Хан-Тенгри». Журнал «Хан-Тенгри» издается Институтом исследований и экспертизы ВЭБ с 2019 года. Его миссия – сохранение, осмысление и актуализация исторической и культурной общности России и стран Центральной Азии, а шире – всего евразийского пространства. Особенностью журнала выступает работа преимущественно в публицистическом жанре, который позволяет объемно продемонстрировать культурно-исторические связи народов наших стран.

Заметка Эргали Гера про поселок Оротукан подвигнула меня вспомнить собственный опыт знакомства с Магаданской областью, где я проработал в геологических партиях два летних сезона – 1986 и 1987 годов. Мне было тогда чуть за двадцать, и, понятно, жизненный опыт и впечатления организм заглатывал тогда во всю свою прыть. Те поездки сыграли очень важную роль в этом плане, однако я сейчас попытаюсь выделить из тогдашних впечатлений именно те, что были обусловлены особенностями магаданской жизни, а не жизни вообще, в которой мне, понятно, многое тогда было в новинку, независимо от места встречи. В общем, не судите строго.

1.

Итак, начать следует с природных условий. Приехал я впервые в последних числах июня, довольно теплого для тех мест. То есть, из московского лета попал в лето и как будто сходу кардинальной разницы не почувствовал. Но постепенно эта разница проступила.

Во-первых – рельеф. Сопки и даже горы. Горы в Магаданской области невысокие (Пик Билибина – 2337 м, Нух – 1828 м), но, если сравнивать с привычными нам горными областями, то это как бы верхние их полторы – две тысячи метров, с соответствующими скалами, тундровой растительностью, ледниками и пр. Когда мне пришлось работать в этих горах, первым впечатлением стало, как ни странно, впечатление художественное. Я вдруг понял, что характерные темперные цвета горных хребтов с картин Рериха – это не фантазия художника, а довольно точная передача реальности.

Вторым впечатлением от гор было впечатление экзистенциальное. Вот ты движешься по этому рельефу, все вроде хорошо – и с тобой все хорошо, и погода вокруг – приятная, красивая природа. Но ты очень четко понимаешь, что эта природа к тебе абсолютно равнодушна: если ты, допустим, свалился со скалы и сломал ноги, то все по-прежнему будет вокруг цвести и радоваться Господу, ты же будешь лежать где-то тут и медленно помирать от жажды и голода. Почему-то такого чувства не возникало у меня никогда в иных ландшафтах: ни когда я в одиночестве гулял по ночным Каракумам, ни в густых лесах, ни в море, нигде.

И третье горное впечатление – это быстрая изменчивость погоды. Однажды мы вышли в горный маршрут из горного же лагеря утром, сулившим отличную погоду. Через несколько часов, забравшись на какой-то локальный пик, мы увидели, что небо резко заволокло, вокруг потемнело и начался ливень с молниями. Нет, не ливень – начался густой крупный град, от которого не спасала даже панама армейского образца. Попросту, было довольно больно и довольно опасно – молнии били преимущественно в каменистые русла ручьев, по одному из которых мы как раз подымались. Тогда я впервые наблюдал полноразмерную женскую истерику: девушка из нашей группы вдруг зашлась громким хохотом и не прекращала хохотать минут двадцать или больше.

Возвращаться в лагерь было непросто – горные каменные ручьи, бывшие до града просто дорогами из булыжников, мгновенно превратились в бурные мутные потоки, пересечь такой ручей было непросто и довольно рискованно. В общем, добирались мы долго, попутно наблюдая, как переменился пейзаж: утром еще густые заросли кедрового стланника – низкорослого хвойного растения с орехонесущими шишками – теперь стояли без шишек и без хвои, лишились листьев и карликовые березы, натянутый брезент палаток был продавлен градом насквозь, так, что все в палатках вымокло… В общем, приключение было – что надо.

Во-вторых – вечная мерзлота. Наверное, на третий или четвертый рабочий день геолог, которого я в качестве рабочего (техника) сопровождал в маршруте, поручил мне выкопать небольшую яму прямо посреди буйной травяной растительности. Ему нужны были образцы горных пород, лежащие ниже почвенного слоя. Я взялся за дело и, углубившись на штык, вдруг почувствовал что-то твердое. «О, здесь камни!» – сообщил я начальнику, на что он лишь поморщился. «Копай, копай, это не камни». Я отколупал твердый кусок и извлек его на поверхность – он оказался замороженным куском почвы. Вот как бы описать мои чувства? Вокруг – буйство зелени, температура воздуха + 24 градуса Цельсия, светит яркое солнце, я раздет по пояс, несмотря на комаров. Разгар лета. А в 40 см от всего этого – вечная зима и лед. Умом ты понимаешь, что к чему, но чувства говорят, что такого не бывает, потому, что не может быть. Это даже не про природу, а что-то про жизнь…

На фоне этого снег, обильно выпавший как-то в середине августа (просыпаешься утром и видишь, что крыша палатки провисла; выходишь наружу – все покрыто слоем нежного, пушистого снега сантиметров в пять толщиной; а вокруг солнце, тепло, птицы поют; несколько часов спустя все это растает и станет как прежде), – лишь скромное напоминание о том же самом, о бренности наших упований.

Вообще, поражала уязвимость природного ландшафта тундры. Наверное, каждому, приехавшему в те места, особенно курящему, показывают один и тот же фокус: берут кусок ягеля и подносят к нему зажженную спичку. Ягель вспыхивает как порох – мгновенно и весь. Отсюда – лесные пожары, охватывающие немыслимые пространства. Курильщик из тех мест распознается благодаря привычке особо долго и тщательно разминать докуренный «бычок», дабы ни единой искорки из него не выскочило. И только после этого этот «бычок» выбрасывает. Передвигаясь по тундре, мы ориентировались не по топокартам, а по аэрофотоснимкам, сделанным когда-то в 60-е годы, то есть, четверть века назад. Ориентироваться было легко – за это время не изменилось практически ничего, даже очертания отдельных кустов стланника сохраняли свою форму. То есть, растительность распространяется/восстанавливается там очень медленно, многими десятилетиями или веками. А вот убивается пожаром в единый миг.

Попутно отмечу еще одно забавное ощущение, посетившее меня тогда – ощущение первопроходца. Поскольку ты точно знаешь, что вот здесь, где ты сейчас стоишь ногами, представитель цивилизации до тебя не появлялся никогда. Да, вон на той сопке высаживались геодезисты (ты даже знаешь имя этого человека и год, когда он устанавливал там триангуляционный знак), а вот здесь, в трехстах от нее метрах нога человека прежде гарантированно не ступала.

Ну и, говоря о природной красоте, нельзя не упомянуть осень – то, что начинается в последней декаде августа вместе с регулярными ночными заморозками. Эдакий предсмертный брачный танец природы: вся эта недавняя скромная зелень вдруг обретает массу ярких оттенков: карликовые березки становятся пунцовыми, лиственницы – шафрановыми, становится видимым ягель своей чуть голубоватой белизной и так далее. Эти броские цветовые пятна окрашивают сопки, криволинейно переходя друг в друга – в общем, это сказочное буйство даже в сравнении с «золотой осенью» наших средних широт. Очень много цвета – и это цветовое изобилие ошарашивало тем более, что тогда, в советские годы, мы жили в условиях очень жесткого дефицита цвета вокруг. Черно-белое преобладало в быту, а то, что вынужденно оказывалось все-таки цветным, на нынешний вкус было бы сочтено блеклым и однообразным – как тогдашнее цветное фото или нечастые цветные иллюстрации в книгах.

Еще о цветовых впечатлениях. Как я уже сказал, палитра была обеднена и в плане яркости, и в плане спектра – зелени тундры и лесотундры далеко до насыщенности зелени средней полосы – в общем, пейзаж был по преимуществу серый с бурым, то есть, как бы со сползанием в монохром. И вот среди этой почти монохромной картинки вдруг то тут, то там – яркие цветовые пятна: пустые бочки из-под солярки в экспортной желто-красной раскраске и надписями латиницей. Такая своего рода модернистская фотография.

2.

Логистика. Здесь, очевидно, впечатлили расстояния и способы их преодоления. «Кукурузники» Ан-2 и вертолеты доставляли прибывших «с материка» в магаданский аэропорт Сокол до местных аэродромов, отдаленных порой на многие сотни километров. Важно, что приемлемой альтернативы авиасообщению порой не было. Скажем, из райцентра Омсукчан, куда проведена вполне качественная по меркам тех мест дорога – ответвление трассы Магадан-Якутск, – до того же Сокола мы ехали со сменными водителями четырнадцать часов на автобусе ПАЗ, вернее – на трех отправленных разом «пазиках», ехавших маленьким караваном, по пути раза четыре останавливавшихся для замены пробитого колеса и устранения каких-то еще неисправностей.

Понятно, что подобная экспедиция снаряжалась не каждый день и даже вовсе без расписания, но по случаю какой-то надобности – скажем, необходимости отправить разом большую группу вахтовиков. Самолеты же летали более или менее по расписанию – но тут вмешивалась погода: аэропорт Сокол обычно напоминал в чем-то лежбище котиков: множество людей сидело и лежало прямо на своих объемистых тюках, ожидая по нескольку дней летной погоды, дабы вернуться из отпуска на материке. Как мне рассказывали, обычно на обратный путь закладывали неделю. Автомобильное же сообщение осуществлялось главным образом на грузовиках, реже – на гусеничных машинах – и проходило, зачастую, по тем самым каменистым речкам – других дорог не имелось.

Зимой это был, как мне говорили, вполне приемлемый путь, летом же такие речки представляли собой полосу булыжников, иногда влажных, где-то в глубине, под которыми течет вода (впечатляющее зрелище – как по этим мокрым камням, практически посуху, движется вверх по течению на нерест горбуша – с изогнутой пастью, бешеными глазами, в предсмертной фиолетово-красной раскраске). Машина едет по ним очень медленно, водитель и пассажиры реально рискуют лишиться части зубов или вписаться лбом в какую-нибудь железную деталь кабины. Но это если сухо – в дождь полоса камней в считанные минуты превращается в бурный поток, порой способный эту машину опрокинуть, а где-то и утопить. Тут надо спасаться, причем вывести машину из речки удается не всегда. Так что и в этом случае планируемая продолжительность пути из точки А в точку Б – вещь философская.

Вертолеты, конечно, удобнее всего. Но и тут есть нюансы, помимо высокой себестоимости (это в советское время как-то регулировалось с помощью директивного ценообразования, создавая иллюзию доступности). Во-первых, этот ресурс, как и все прочие при социализме, был дефицитным и нужным всем. Во-вторых, полеты в горах – та еще штука, я вам скажу. Помню, однажды нас выгрузили на какое-то место, и командир экипажа спросил, сколько мы намерены работать в этом лагере. Получив ответ, он задумался, а потом сказал: «Не знаю, не знаю, я через десять дней ухожу в отпуск, а кроме меня сюда никто лететь не решится». Но, как бы то ни было, эти оранжевые Ми-8 были важной компонентой тамошнего пейзажа – и цветовой, и экзистенциальной.

3.

Повседневная жизнь. Наверное, самый яркий здесь образ – Ногаевская бухта. Помнится, гуляя тогда по Магадану, я сперва не встретил ничего занимательного: советский город как город, с невыразительными невысокими домами, – пока не вышел к морскому берегу. Это был предельно загаженный берег – пустынный пляж, покрытый всеми видами мусора, вплоть до трупов каких-то животных разной степени разложения. За линией пляжа полумесяцем начинался район частной деревянной хаотичной застройки, резко отличавшийся от регулярной советской застройки остальной части города. Эти домики говорили сами за себя и говорили столь доходчиво, что все стало понятно даже мне, с моим копеечным социальным опытом.

Итак, это были домики, построенные для себя людьми, в полной мере убежденными, что строят временное жилье. И прожившими в этом временном жилье всю свою жизнь, а также жизни своих детей и внуков. Они не видели особого резона обустраивать свой быт, всерьез не воспринимали свои дома как недвижимость, то есть более или менее вечную ценность, нарастающую от времени. В общем – это ключ к портрету жителя Магаданской области. Никто не собирается здесь жить до конца, никто не хочет, чтобы здесь прошла жизнь детей – все здесь временные, все здесь, чтобы заработать денег или сделать карьеру, а затем свалить на материк, где тепло. Все мыслят себя в той или иной степени вахтовиками. Нет никакого смысла всерьез благоустраивать среду вокруг себя, строить касающиеся территории планы длиннее собственной жизни. И, похоже, в той или иной степени это характерно совсем не только для Магаданской области.

В плане доходов местные жители казались мне тогда богатеями. Помимо регионального коэффициента 1,8 к зарплате (он распространялся и на меня во время этих летних поездок) существовали еще так называемые полярные надбавки – кажется, их было 6 или 8. Первые, помнится, увеличивали зарплату на хороший двузначный процент каждые полгода, последние две – раз в году. Тем самым возникал сильный стимул не уезжать, даже если в чем-то не задалось. Кроме того, существовала уйма всяческих добавочных коэффициентов – скажем, я в течение двух недель, сопровождая геолога в штольню (горизонтальную горную выработку) получал 15% надбавку за подземные работы. Еще те, кто работал вне населенных пунктов, получали «полевые» – аналог командировочных, на которые также распространялись перечисленные коэффициенты. Что-то многие получали вдобавок в натуральном виде: спецодежду, патроны, консервы и так далее. В общем, на меня, московского студента, эти люди смотрели как на нищего – тем более, что на руки свою сколько-нибудь заметную по московским меркам зарплату я получу только при окончательном расчете.

В целом, пришлось даже запросить у родителей материальной подмоги – помню, я как-то даже стеснялся получать деньги на почте, там, откуда местные деньги только отсылали на материк. Зачем мне понадобились вдруг деньги? А все дело в местных магазинах – в виду географической и, если так можно сказать, демографической (малолюдье, ограничения статуса погранзоны) специфики. В первый же свой заход в местный продовольственный магазин я едва сдержал смех, увидав ценник: «Мясо трубача, 1 руб. 15 коп». Ну, мясо несчастного трубача мне не требовалось, а вот китайскую меховую шапку из собаки за 90 руб. я себе приобрел. Однако, больше всего денег ушло не на это.

В 1986 году по неведомой мне причине СССР закупил за границей значительные партии настоящих, фирменных магнитофонных компакт-кассет С-90 производства BASF, TDK, Sony, JVC и пр. До этого их приходилось покупать на черном рынке либо довольствоваться советскими МК-1, к тому же рассчитанными на 60, а не 90 минут, что было крайне неудобно для записи виниловых пластинок, длительность звучания которых лежит в пределах 45 минут. В общем, я увидел эти кассеты в свободной продаже и, выйдя из охватившего меня оцепенения, закупил на всю имевшуюся наличность. Замечу, что в Москве в магазинах такие кассеты появились лишь года через полтора-два.

Высокие денежные доходы жителей Магаданской области компенсировались отчасти повышенными ценами на то, на что советское государство цены не регулировало. Так, очень дорого стоила настоящая картошка – чуть ли не 25 рублей ведро, тогда как государственная магазинная цена в Москве составляла 10 копеек за килограмм или, кажется, копеек 30-40 в сезон молодой картошки. Как говорится, за морем телушка – полушка, да рубль – перевоз. Вместо картошки в магаданском общепите повсеместно использовали советский картофельный порошок – отличающийся от продающегося сегодня в любом магазине картофельного пюре быстрого приготовления как ночь ото дня. Впрочем, что-то и здесь пытались вырастить.

Запомнился курьезный рассказ женщины, сотрудницы геологоразведочной экспедиции из поселка Дукат Омсукчанского района: «Выделили нам участки, чтобы садить картошку. Я тогда купила клубней для рассады (это те самые, ведро за 25 руб. – Л.У.), посадила рассаду. Выросла рассада, поехали мы, высадили рассаду в грунт. Тут ударили морозы и все погибло. Я тогда купила еще клубней и опять прорастила рассаду. Опять высадила. Тут по радио сказали, что будут опять заморозки. Я тогда поехала чтоб выкопать хотя бы то, что посадила. Приезжаю: а уже кто-то выкопал! Короче, не даром пишут, что Магаданская область относится к зоне рискованного земледелия!». Хотя, кое-что вырастить удается – разумеется, в теплицах. Помню, поразился тепличной помидорине – оранжевой как морковка и идеально правильной формы, словно сделанной из папье-маше. Имелись и свинарники, завязанные на потребление пищевых отходов. Об основном же направлении местного сельского хозяйства радио сообщало примерно такими объявлениями: «Говорит Магадан. Московское время два часа. Передаем новости сельского хозяйства. Хорошо потрудились на сенокосе водолазы магаданского порта…».

4.

Производственная деятельность как таковая. Первый свой сезон я трудился главным образом в окрестностях поселка «Дукат», возникшего вокруг одного из самых богатых в мире (не помню, какое, но точно одно из трех призовых мест) серебряных месторождений. Серебро в дукатских недрах было, главным образом, рудным – в форме сульфидов (акантит, аргенит), но с заметными примесями серебра самородного. В рудном теле весовая доля содержания серебра измерялась процентами, что безумно много. Кроме того, имелось и золото в промышленных количествах (граммах на тонну). Вокруг найденного месторождения учредили специальную геолого-разведочную экспедицию (ГРЭ), а для ее конторы – поселок в самом конце 60-х (то, что дукат – золотая, а не серебряная монета, никого не волновало.)

По мере исследования окружающих недр было принято решение учредить горно-обогатительный комбинат, который станет добывать серебряную руду открытым способом и вывозить на обогатительную фабрику. Работа же Дукатской ГРЭ переместилась на переферию – теперь исследовалась местность в радиусе нескольких десятков километров от дукатского карьера. Таким образом, 99% населения поселка Дукат относилось к двум работодателям: либо к ГОКу, либо к ГРЭ. Качество жизни при этом несколько отличалось в соответствие с иерархией советских ведомств: скажем, дома работников ГРЭ в июле-августе не имели горячего водоснабжения – котельная проходила профилактику. В домах у работников ГОКа горячая вода была всегда.

Про Дукатскую ГРЭ я знаю кое-что еще. Оказавшись впервые в их конторе, я стал с любопытством рассматривать размещенные вдоль стен стенды с информацией по истории месторождения. И почти сразу же наткнулся на групповую фотографию, с которой на меня смотрел мой родственник – младший брат моего деда Александр Кузьмич Усыскин. Рядом с ним было еще одно знакомое лицо – президент АН СССР Анатолий Петрович Александров. Уже в Москве я узнал, в чем было дело. Мой родственник был замом Александрова в некоторой академической структуре, отвечавшей за научное обеспечение разработок в интересах ВМФ СССР. В какой-то момент серьезной проблемой военного кораблестроения стал дефицит серебра – будто бы в изобилии потребляемого аккумуляторами торпед и подводных лодок. Соответственно, со стороны Академии Наук, за которой стояло военное ведомство, разработчики месторождения в свое время получили живительный пинок и ресурсы, необходимые для форсированного перехода к промышленной добыче серебра. В год, когда я там побывал, Дукат находился на пике своего развития – население поселка перевалило за 6.5 тысяч человек (сейчас едва наскребается тысяча).

По работе я был связан с ГРЭ, но на ГОК поглядел тоже, в частности, на сам карьер. Для неокрепшего юноши это зрелище величественное: огромная дыра в земле, по краю которой проложен серпантин и ездят карьерные самосвалы. Работает карьер хоть и в три смены, но циклично. Взрывотехники бурят шурфы, закладывают в них взрывчатку. Потом все это разом подрывается и грузится экскаваторами в кузова карьерных грузовиков. Между очередным взрывом и началом выборки породы имеется некоторый временной зазор, во время которого можно погулять по этим завалам. Прогулка довольно интересна, поскольку взрыв выносит на поверхность не только породу, но самородки металлического серебра.

Вообще, к этому металлу относились тогда по-простому: улетая потом в Москву, я, по просьбе геолога, с которым работал, вез в ручной клади двухкилограммовый серебряный самородок. Зачем его в Москву? Для продажи? На переплавку? Нет – в минералогический музей средней школы, где мой геолог вел детский геологический кружок. Я также помню, как разгуливал по штреку (горизонтальная выработка, штольня вдоль рудного пласта) уже в окрестностях Дуката и пальцем сковыривал со стен тонкую серебряную фольгу наподобие алюминиевой, в которую заворачивают конфетки. Но об этом – чуть погодя. Кстати говоря, крупный серебряный самородок – это не то, что вы думаете. Это такая застывшая голова горгоны-медузы, черного цвета, с очень причудливыми изгибами и локонами.

К взрывным работам и вообще к технике безопасности отношение там было тоже довольно философское. Подразумевалось, что все вокруг – ответственные люди и все всё понимают. Карьер с заложенной взрывчаткой никто особо не огораживал, можно было подойти к шурфу и отсыпать себе немного аммонита – если тебе для чего-то нужен аммонит. Вообще, тогда не было еще этой истерии, что-де, в любом месте в любое время может вдруг оказаться полный дебил, и он ни в коем случае не должен пострадать. Дебилов никто не оберегал, но их как-то и не замечалось.

Что еще я помню про ГОК? Мы пользовались их инфраструктурой: в здании ГОКа работала круглосуточная столовая, готовая накормить вкусным обедом полного формата в любое время дня и ночи. Кажется, даже бесплатно, но тут я, возможно, и привираю. Там же можно было всегда принять душ.

Что касается деятельности ГРЭ, то, помимо камеральных работ в Дукате (главным образом, силами женской части персонала), она вела предварительную и эксплуатационную разведку (силами мужей этих камеральных женщин), как я уже сказал, в довольно широкой округе, на участках, сообщение с которыми осуществляется летом процентов на восемьдесят по воздуху. Геологическая разведка – это не веселый геолог с молотком, а широкая производственная деятельность: бурение скважин, проходка штолен, куча техники: автомобили, трактора, рельсы… масса людей многих специальностей. По факту работы велись обособленными подразделениями, так называемыми участками, где люди жили и трудились от снега до снега, а иногда и зимой. На участке стояли такие вагончики, называемые балкảми, в них жили и в них сидело начальство.

Кстати говоря, ко времени моего пребывания на таком участке относится еще одно, если так можно сказать, цветовое или даже криптокинематографическое впечатление. Дело в том, что помимо людей на Дукате и, соответственно, на участке Арылах, жили собаки. Собак в тех местах обычно держали не в жилище: в лучшем случае – в вольерах, а часто – просто на улице. Соответственно, связка собака-хозяин обычно расплывалась, хотя и сохранялась в какой-то форме – впрочем, похоже были и совершенно «общие» собаки, как бы собаки всего населения участка. Лучше сказать – часть населения участка собачьего вида. Так вот, эти собаки жили подобным образом многие поколения, и их экстерьер, в силу природных причин, претерпел определенную унификацию. Формы так или иначе тяготели к собакам породы лайка или хаски, а вот окрас становился серым, с редкими исключениями черного или, наоборот, белого цвета.

К чему это длинное предисловие? А вот к чему. На участок в короткую командировку приехала группа геофизиков из Новосибирска. С ними была собака – ярко-рыжий сеттер, окраса, который на профжаргоне называется красным. И вот этот сеттер стал знакомиться с местными сородичами – он бегал рысцой вокруг нескольких балок, а из-под них вылезали местные серо-монохромные псы и подходили к нему обнюхиваться. Это выглядело, как красный флаг на броненосце «Потемкин» в черно-белом фильме Эйзенштейна, или иначе – вторжение цветного посланца иного мира в мир будничный, черно белый.

Видел я и то, как выглядит неудачный результат разведки. Это уже, если продолжить кинематографические аналогии, чисто фильм «Сталкер». Вообразите: идешь ты несколько часов по этой лесотундре, сознавая, как я уже написал, что являешься чуть ли не первым человеком, шагающим по этому кусочку земной поверхности, и вдруг бац – пейзажик: прямо из вечной мерзлоты торчат ржавые изогнутые рельсы, тут же – столь же ржавый, полузатопленный в болоте бульдозер, несколько брошенных гусеничных вездеходов (Газ-71), остатки буровой вышки, упомянутые бочки из-под солярки – помятые, утратившие свою боевую раскраску и тоже принявшие универсально-ржавый цвет, а также разные другие следы индустриального присутствия, имевшего место когда-то давно. Это искали золото. Искали, но не нашли. Однако, наверняка нашли где-то в другом месте, что позволило списать затраты на потерянную технику. А природа… да черт с ней, с природой, ее у нас много, этой природы.

5.

Вообще же, впечатлений социального плана тоже было в изобилии. Скажем, те самые участки – настоящие поселки, с населением в сотни человек и сотнями же стволов огнестрельного оружия на руках – не имели вовсе никакой советской власти. Власть была исключительно производственная, и она решала все вопросы и отвечала за все. Более того, в самом Дукате советская власть тоже не так чтобы бросалась в глаза: я, скажем, жил пару недель в квартире единственного местного госавтоинспектора – сам он уехал в отпуск месяца на два или три, и в этот период никто его не замещал вообще.

Из рассказов тамошних бывалых людей я узнал, что, оказывается, в СССР тоже бывают забастовки; более того, порой они являются вполне рутинным событием, конфликты разрешаются на месте и информация о них, как правило, не уходит в центр. Видел я и иную, несоциалистическую, но при этом вполне официальную организацию труда. Эта была артель: предприятие, участники которого (артельщики) полностью принимают на себя все риски. А риски были: та артель, с которой мы взаимодействовали, добывала касситерит – оловянную руду.

Вообще-то, артелям с их «приборами», т.е. устанавливаемыми в русле ручьев промывочными драгами, отдавали для разработки «хвосты» эксплуатируемых государством месторождений, там, где промышленная добыча была бы уже нерентабельна. Почти все такие артели мыли золото – и вот, оказалось, что была одна, добывавшая касситерит, и это тоже давало возможность заработать (больше, чем кому-либо в регионе). Но для этого надо было найти правильное место для установки прибора. Место ищет нанятый артелью геолог на сдельно-премиальной оплате – причем, рассказывали, что в случае неудачного исхода он не только не получит денег, но и… эмм… несколько пострадает физически. Вообще, надо было видеть этих людей – мы пользовались их баней, так что я лицезрел их тела во все красе, искренне сожалея, что я не художник, не скульптор. Такие в полной мере сказочные персонажи разного рода: богатыри, ожившие домовые и лешие, дядьки Черноморы и так далее. Все это, наверное, стало для меня первым примером фунционирования рыночной структуры со всеми характерными для нее запахами.

Лев Усыскин