Хлеб, цикорий и Татьянин день. Краткий курс студенческого «zechen»

25 января в России отмечают Татьянин день — праздник, в который, по меткому замечанию Чехова, разрешалось напиваться даже «классным дамам». Колумнист «Сноба» Дмитрий Самойлов вспоминает историю студенческих кутежей: пьянок юного Гёте до мордобоя на Миуссах.

В связи с Днём российского студенчества, за свою жестокость прозванного Татьяниным днём, многие станут вспоминать цитату Антона Чехова из его фельетона 1885 года. Её часто приводят, несколько неуклюже переиначив, но вот как она выглядела изначально — «Татьянин день — это такой день, в который разрешается напиваться до положения риз даже невинным младенцам и классным дамам. В этом году было выпито всё, кроме Москвы-реки, которая избегла злой участи благодаря только тому обстоятельству, что она замёрзла… Было так весело, что один студиоз от избытка чувств выкупался в резервуаре, где плавают натрускинские стерляди». Последнее предложение отсылает к студенческим кутежам в ресторане «Яр», где владельцем и управляющим в 80-е годы XIX века был Иван Фёдорович Натрускин.

Свидетельства о широких гуляньях на Татьянин день сохранились у Владимира Алексеевича Гиляровского. Он писал о том, что Люсьен Оливье на 12 (25) января посыпал в своём ресторане «Эрмитаж» опилками пол и заблаговременно выносил всю мягкую и дорогую мебель, заменяя её грубыми лавками и столами. В «Эрмитаже» даже в реакционное время Александра III было можно, напившись, кричать «Долой самодержавие»! Но только в День студента.

Вообще у Гиляровского гораздо более увлекательны описания студенческой нищеты. Ведь весело безумствовали студенты раз в году, а нищими были приблизительно всегда.

Открываем «Москва и москвичи», глава «Студенты» — «В каждой комнатушке студенческих квартир «Латинского квартала» жило обыкновенно четверо. Четыре убогие кровати, они же стулья, столик да полка книг. Одевалось студенчество кто во что, и нередко на четырёх квартирантов было две пары сапог и две пары платья, что устанавливало очередь: сегодня двое идут на лекции, а двое других дома сидят; завтра они пойдут в университет. Вместо чая заваривали цикорий, круглая палочка которого, четверть фунта, стоила три копейки, и её хватало на четверых дней на десять».

При этом, как мы знаем, на Татьянин день средства, чтоб устроить праздник, находились так или иначе у всех. Студенчество непременно связано со служением Бахусу. Я учился в школе с углублённым изучением немецкого языка, и мы там были обязаны знать биографию Иоганна Вольфганга Гёте. Основной глагол, который был записан мной в словарную тетрадь, когда мы проходили период студенчества главного немецкого поэта в Лейпциге, был глагол zechen, что значит «бражничать». Это было обязательным условием успешного ответа на экзамене — упомянуть, что, будучи студентом Лейпцигского университета, Гёте бражничал. То есть пьянствовал. Понятно, что не так уж много он и пил, потому что если б пил действительно много, то не стал бы великим. Важно, что он был частью студенческой общности, которая предполагала веселье, резонёрство, фрондёрство и ещё раз веселье.

После школы я поступил в Школу-студию при МХТ им. А. П. Чехова (вот, снова Чехов!) на факультет театроведения. И там, надо отметить, выпивали умеренно. Пару раз проснулся в неизвестной квартире, пару раз уснул на экзамене с похмелья. По студенческим меркам это даже не считается. Зато другие факультеты, особенно актёрский, себя ни в чём не ограничивали. Я всерьёз думаю, что в некоторых кабаках неподалеку от Камергерского переулка водку разбавляли градусов до 25, иначе невозможно объяснить, как, выпив её такое безумное количество, студенты нашего вуза преимущественно остались живы, пробыв в этой среде пять лет.

Впрочем, нравы пьяного московского студенчества 90–00-х, наверняка знакомы всем. Помню, как в скверике на Миуссах ежегодно 25 января студенты Менделеевского института дрались со студентами РГГУ. Химики, понятно, побеждали с огромным преимуществом.

Я успел повидать и зарубежную студенческую жизнь. Немецкие и английские общежития, как, вероятно, и все студенческие общежития в мире, — это средоточие весёлой распущенности с прокуренными комнатами при запрете курения и горами пустых бутылок при полном запрете алкоголя. О смешении полов, или, как теперь принято говорить, гендеров, даже упоминать не хочется.

Году в 2006 мне посчастливилось побывать прямо в Гарвардском университете, в американском городе Бостон. Точнее, Гарвард находится в Кембридже — это пригород Бостона — такая оговорка с оттенком тайного знания необходима при рассказе о тех местах. Провёл я там пару месяцев, слушал лекции по истории исполнительского искусства и, в общем, бездельничал в небольшой группе таких же, как я, студентов, которых Министерство культуры и наш вуз отправили за иностранным опытом. Такое было время. В мире ещё не угас интерес к русским, а русские ещё с наивной готовностью внимали тому, что говорят за океаном.

В парке, который называется Гарвард Ярд, есть главное университетское здание, которое называется Гарвард Холл, а перед ним стоит памятник основателю самого известного университета в мире — Джону Гарварду. Это важная городская достопримечательность, каждый турист, приехавший в Бостон, обязан подойти к памятнику и потереть ботинок Гарварда.

Студенты, как мы уже знаем, народ пьющий. Выпивать в США недешёво, даже в начале нулевых один напиток в баре стоил чуть больше пяти долларов. Поэтому студенты скидываются на большие упаковки пива, огромные ёмкости вина и полуторалитровые бутылки виски. В хорошую погоду всё это можно распивать в парке Кеннеди на берегу реки Чарльз. Но если день непростой, а важный — скажем, выпускной какого-то курса или другой праздник — студенты выпивают весь доступный алкоголь, а с наступлением темноты идут к университету. Там они по очереди подсаживают друг друга, чтобы взобраться на высокий постамент памятника и помочиться на ботинок Джона Гарварда. На тот самый, который трут на удачу руками туристы. Мочатся студенты на ботинок тоже на удачу, весело хохочут, скатываются с постамента, идут в парк допивать что осталось.

С другой стороны, а когда ещё пить, веселиться и хохотать, как не в студенческие годы. Памятники, конечно, лучше не осквернять при этом.