«Слушаю, как вопит метель». В отпуске в Тарханах Лермонтов радовался морозам

190 годов назад произошли действия, связанные с первым офицерским отпуском корнета лейб-гвардии Гусарского полка Михаила Лермонтова, который он провёл в Тарханах.

Penza.aif.ru вкупе с музеем-заповедником «Тарханы» ведает о той памятной зиме русского поэта, повлиявшей на его жизнь и творчество.

Приехал он в родное имение намедни Нового года — по новому стилю это 13 января.

Дорога домой

С осеннему периоду 1835 года тарханская барыня Елизавета Алексеевна томилась в ожидании внука. «…Ничего, не считая радости наблюдать его, не понимаю», — писала она подруге.

Отпуск молодому офицеру удалось получить только в конце декабря, и он, не задерживаясь в столице, отправился в родную усадьбу. По дороге заехал в Москву, а поздней в ночное время 27 декабря был опять в пути. Предстояло преодолеть более 600 вёрст. Зима уже уверенно вступила в свои права трескучими морозами и метелями. И пожалуй, корнет не один раз на уровне мыслей благодарил бабушку за мягенькую перину и тёплое одеяло, которые она заранее переправила в Москву.

Она же рекомендовала от столицы двигаться «на Рязань, на Козлов и Тамбов, а из Тамбова на Кирсанов в Чембар», чтоб не создавать «двести верст крюку» на Пензу. Добравшись до Тамбова, Лермонтов, скорее всего, остановился отдохнуть и увидеться с друзьями по Московскому великодушному пансиону. Тогда же мог услышать историю о том, как азартный казначей проиграл супругу в карты. Этот эпизод скоро станет сюжетной основой его новейшей поэмы «Тамбовская казначейша», над которой он будет работать в Тарханах. Её оценит Н. В. Гоголь, увидев в молодом поэте грядущего «выдающегося живописца русского быта» за точность, с которой будут воссозданы образы жителей провинциального городского округа.

Давно ожидаемый перезвон колокольчиков Елизавета Алексеевна услышала в самый канун нового, 1836 года.

Два письма из Тархан

Сохранились эпистолярные свидетельства о том времени, когда поэт вновь оказался дома, — два письма, написанные в Тарханах в январе 1836 года хозяйкой имения и её «разлюбезным другом Мишенькой». Каждое — собственному адресату.

В послании подруге Прасковье Крюковой тарханская барыня делилась счастливой новостью: «… через 26 лет в 1-ый раз встретила Новый год в радости: Миша приехал ко мне». Днём ранее о приезде домой информировал другу Святославу Раевскому и внук: «Я сейчас живу в Тарханах, в Чембарском уезде, у бабушки». И пока Елизавета Алексеевна серьезно обрисовывала приятельнице хозяйские анонсы, Лермонтов с драматичностью отмечал, что ест «за десятерых», — полностью знакомый итог ласковой заботы бабушки.

Хозяйку имения беспокоили затянувшиеся январские холода: «…у нас морозы доходют до 30 градусов, ветра ужасные, весьма издавна подобной беспощадной зимы не было».

Внука же природные катаклизмы не огорчали:

«…слушаю, как под окном вопит мятель (тут всегда ужасное, снег в сажень глубиной, лошадки вязнут и <…> соседи оставляют друг дружку в покое, что, в скобках, очень приятно)».

Тарханское уединение веселило Лермонтова не только тишью и домашним комфортом, однако и возможностью остаться наедине со собственной сердечной болью. Помогали книжки и давнишняя привычка выплёскивать эмоции на бумагу. «…Пишу 4-ый акт новейшей драмы, взятой из происшествия, происшедшего со мной в Москве», — сказал он в письме Раевскому.

«Москва… преподло со мной поступила…»

Драма «Два брата», о которой идёт речь в письме, а также загадочное происшествие в Москве соединены с именованием Вареньки Лопухиной. Чувство Лермонтова к ней «было безотчетно, однако поистине и очень, и чуть ли не сохранил он его до самой погибели собственной». Предыдущая письму встреча не могла быть удовлетворенной: Варвара Александровна стала княгиней Бахметевой, выйдя замуж за человека существенно старше себя. Быть может, потому отъезд поэта из старой столицы в Тарханы был подобным спешным: «пополуночи 3 часа декабря 27 дня»?

Дорогие воспоминания о том, как зарождалось светлое чувство к «милой, умной, как день, и в полном смысле замечательной» девушке, поэт вложил в уста героя драмы, как и осознание невозможности счастья рядом с другими: «Бывало мне около других дам забыться на мгновенье. Однако после первой вспышки я тотчас замечал разницу, убийственную для них, — ни одна меня не привязала».

Совладать с сердечной болью и «подчинить сердце рассудку» поэту всё же удалось, о чём свидетельствуют написанные в те дни смышленые авторские отступления в поэме «Сашка», весьма похожие на странички из дневника:

К чему, куда ведет нас жизнь, о том

Не с нашим бедным толковать разумом,

Однако исключая два-три дня да детство,

Она, безусловно, гнусное наследие.

Может быть, в домашней атмосфере и духовные раны рубцуются скорее…

«От звезды и до воды…»

Необходимое уединение поэта проходило на фоне самых ярчайших событий народного зимнего календаря. «От звезды и до воды», — называли в старину период от Рождества до Крещения. Поэт застал и святочные гулянья с колядками, и Крещение с его обязательными морозами, «иорданской водицей» и особенными приметами, и Масленицу.

Не добивались отлагательств и дела в Чембарской земской управе (сейчас г. Белинский).

В этом уездном городе печали юного офицера несколько развеяла встреча с женами Шумскими, где поэт обрёл настоящих друзей, доброжелательный дом которых посетит не один раз. Глава семьи, Адам Михайлович, заинтриговал Лермонтова не только как страстный сборщик книжек, однако и как доброжелательный собеседник, умевший «предложить гостю живую беседу». А его жена, которая, к слову, отлично плясала «полечку», сохранит добрую память об этих встречах, обратив внимание на остроумие и охоту «пошкольничать», так характерные «внучку тарханской барыни».

«Не могла ему отказать…»

Отпускные дни корнета заканчивались в конце февраля, однако грядущая разлука не была истязающей. О том, какое решение нашёл поэт, заботясь об чувственном состоянии родного человека, читаем в письме Елизаветы Алексеевны к Крюковой с приятными для неё уточнениями: «Мишинька упросил меня двигаться в Петербург с ним жить, и так внушительно просил, что не могла ему отказать». А в письме Лермонтова другу находим причину его напористости: «Я ее уговорил поэтому, что она совершенно истерзалась…»

В марте 1836 года молодой офицер был «налицо» в полку, а два письма, отправившиеся к адресатам из заснеженных Тархан, сохранили для нас «прошедшее, как оно было, задержанное и вечное».