«Я теперь уголовник, хотя я просто журналист». Интервью Светланы Прокопьевой

Суд в Пскове признал журналистку Светлану Прокопьеву виновной в оправдании терроризма и назначил ей штраф в 500 тысяч рублей. Прокуратура просила для нее шесть лет колонии. Прокопьева заявила, что будет обжаловать приговор. Дело против журналистки завели в феврале 2019 года из-за высказываний о теракте в здании архангельского ФСБ. В ее поддержку прошло несколько пикетов и акций. В интервью RTVI Светлана Прокопьева рассказала, почему суд не стал приговаривать ее к реальному сроку, что общего у этого процесса с делом Ивана Голунова и как уголовное преследование сказалось на ее жизни.

Суд в Пскове признал журналистку Светлану Прокопьеву виновной в оправдании терроризма и назначил ей штраф в 500 тысяч рублей. Прокуратура просила для нее шесть лет колонии. Прокопьева заявила, что будет обжаловать приговор. Дело против журналистки завели в феврале 2019 года из-за высказываний о теракте в здании архангельского ФСБ. В ее поддержку прошло несколько пикетов и акций. В интервью RTVI Светлана Прокопьева рассказала, почему суд не стал приговаривать ее к реальному сроку, что общего у этого процесса с делом Ивана Голунова и как уголовное преследование сказалось на ее жизни.

Андрей Ежов: Светлана, как вы думаете, вообще что стало решающим фактором в принятии решения, благодаря которому вы все-таки на свободе, а не за решеткой?

Светлана Прокопьева: Знаете, я думаю, что все-таки эта общественная поддержка, то есть эта толпа народа, которая собралась перед зданием суда, она показала, что не я одна верю в свою невиновность, а что еще и мои коллеги верят в мою невиновность. Журналисты и просто обычные граждане верят в то, что нет никакого оправдания терроризма в тексте.

Я не допускаю мысли, что судьи настолько плохо знают русский язык, чтобы не увидеть, о чем был на самом деле текст, чтобы не понять, что текст действительно был просто критическим, критически направленным в отношении государственной власти, в отношении силовиков.

Но обыватели частенько действительно пугаются таких серьезных текстов, серьезных тем. Я сталкивалась со всем в фейсбуке и везде, где писали: «А! Как же так? Она типа пишет что-то против ФСБ. Ах-ах-ах, так нельзя!» И под этой лавочкой, в этой тональности вполне мог прокатить обвинительный приговор, который они бы как-то там обосновали, и реальным сроком закончился. Но поскольку общество со мной солидарно, общество со мной согласно… А если мы говорим о пропаганде терроризма и оправдании терроризма, то это, извините меня, всегда апелляция к общественному мнению, то им, конечно, ничего не оставалось, кроме как избавить меня от этого действительно сурового наказания.

АЕ: Ваше дело часто сравнивают с историей Ивана Голунова, которому подбросили наркотики. Вообще насколько уместно и корректно сопоставлять эти два дела? И как вам самой такое сравнение?

СП: Я всегда отмечаю такое принципиальное различие. Ивану подкинули наркотики, и эта статья преступлений никак не связана с его работой. Как бы косвенно связана, потому что, почему и так далее. Почему подкинули, да? Но он мог просто честно, определенно рассказывать о том, что это не его наркотики, он их не употреблял, это к нему не относится.

А здесь речь шла о моей статье. Я же не отказываюсь от ее авторства. Я не отказываюсь от того, что она вышла с моего ведома, что я имею самое прямое отношение к тому, что она появилась на сайте. Я ее написала.

И вопрос принципиальный. Могла я, имела я право такое сказать или не имела я такого права? Имела я право критиковать власть в таких выражениях, или не имела такого права? То есть мы спорили реально о свободе слова. Это совершенно принципиальный журналистский спор.

Поэтому, с одной стороны, мне было сложнее, чем Ивану Голунову, который просто говорил: «Да вы что! Это вообще не про меня». А, с другой стороны, мне было проще, потому что я просто говорила о своей работе.

АЕ: Возвращаясь на 1,5 года назад, вы помните, какой была ваша первая реакция на ту новость, на то сообщение о том, что вы стали фигурантом уголовного дела? Какой была ваша реакция на все эти процессуальные детали и так далее?

СП: Слушайте, я до конца не верила, что уголовное дело будет реально возбуждено. Потому что шла же сначала проверка. Это правда какой-то сюрреализм. Сегодня я понимаю, что это случилось, это реальность. Меня осудили. Я теперь уголовник. Хотя я просто журналист.

А тогда я никогда не соприкасалась ни со следователями, ни с адвокатами, ни с чем подобным. И мне казалось, что это нереально и что это не может со мной случиться. Оказывается, может, и с кем угодно может.

АЕ: Лично на вас как для журналиста вся эта история каким образом повлияет? Можно ли утверждать, что теперь вы, может быть, впредь будете задумываться о каких-то словах, выражениях, будете более аккуратной? И вообще здесь, конечно, разговор о самоцензуре напрашивается сам собой.

СП: Вопрос о самоцензуре всегда встает и в любом случае будет вставать. Мне теперь сложнее, конечно, с этим разбираться, потому что я знаю, как думают они, эти товарищи силовики. Они думают составами, они думают уголовным кодексом. И то, что мы, например, здоровые нормальные люди с какими-то понятиями из разряда здравого смысла, воспринимаем как должное, как нормальное, они могут квалифицировать. Они не очень знают, насколько я поняла, как функционирует редакция, как функционирует пресса, зачем вообще нужна эта пресса, которая только мешает работать. Поэтому да, теперь я имею в виду и их логику тоже.

АЕ: А как вы думаете, в какой степени ваше преследование, все это уголовное дело связано с тем, что вы работаете в СМИ, которое признано иностранным агентом в России? Стоит ли здесь искать какие-то связи?

СП: Так я так и поняла, что это довольно существенные части уголовного дела. Потому что в голове силовиков есть образ внутреннего врага, «это люди, которые работают на иностранных агентов». На мой взгляд, логика совершенно порочная, потому что я родилась в Пскове, я выросла в Пскове, вся моя недвижимость в Псковской области. Я связываю свое настоящее и будущее с Псковской областью. Какого черта они считают меня внутренним врагом? Какого черта?

Но, к сожалению, эта порочная логика о том, что есть их система ценностей и наша исконно русская какая-то система ценностей, она есть. И это просто идеологическое противостояние, с которым мы не можем здесь разобраться на раз-два. Не знаю, что должно случиться. Смена поколений какая-то, еще что-то, какая-то просто общественная трансформация.

Потому что вообще вот эта логика, видеть внутренних врагов в своей собственной стране — это, по-моему, исключительно такая порочная, исключительно советская идеологическая установка, которая к современному миру вообще никакого отношения не имеет. Мы живем на одной планете. Мы вообще-то давно осознали, что это маленький кусочек тверди, который висит в бескрайнем космосе, по счастью, наделенный жизнью, и мы все в ответе за этот камешек. И у нас общие проблемы. Мы сейчас почти пережили эту пандемию, мы в суде все сидели в этих масках. И эти маски нам как бы намекали: «Ребят, вы вообще-то сейчас ерундой занимаетесь. Зачем преследовать людей за свободу слова, за другое мнение, за позицию, отличную от позиции большинства, когда вообще-то вам всем как человечеству, как виду гибель грозит? Мало ли что».

Но, видимо, есть люди, которые ставят какие-то свои ведомственные интересы, корпоративные интересы выше интересов просто гуманитарных и общечеловеческих. Мне сложно понять эту точку зрения, мне сложно понять эту логику. И я надеюсь, что все-таки большинство людей, большинство читателей, слушателей и вообще граждан России понимают, что быть человеком значительно важнее, чем быть патриотом, быть русским, быть сторонником какой-нибудь правящей партии или неправящей партии, или еще чего-то. Я хочу сказать, что есть вещи, которые должны в первую очередь объединять нас. И мы должны учиться договариваться. И мы должны учиться находить общий язык в том числе с этими жуткими силовиками, которые замкнулись в своей ракушке и не видят реальный мир и реальных людей.

АЕ: Насколько единой была позиция ваших коллег в Пскове, журналистов? Я знаю, что местная редакция «Эхо Москвы» высказывалась довольно экстравагантно. Была какая-то особая позиция у них.

СП: Нет. Они считают, что они меня полностью поддержали, конечно. Никто меня специально не топил и не пытался утяготить мое положение. Но слова, которые могли бы мне помочь, сказаны, к сожалению, не были. Хотя они бы соответствовали действительности, никому бы не пришлось ради этого врать и искажать реальность. Но, к сожалению, это была такая извилистая позиция, довольно мягкая. Ну не знаю. Мне еще предстоит как-то всё это дело осознать. Сегодня они пришли на процесс и зафиксировали свое участие.

АЕ: Светлана, вообще что чувствует человек, который собирает сумку с вещами первой необходимости, зная, что на следующий день может последовать приговор к совершенно реальному сроку? Мне кажется, это довольно жутко.

СП: Да, это очень неприятно. Я никому такого не пожелаю.

АЕ: Вообще в целом, если рассматривать ситуацию с журналистикой в России, каково быть журналистом сейчас в российском регионе не в федеральном СМИ?

СП: Я работаю в федеральном СМИ. Что мне спрашивать? Тут другие сложности, чисто технические — тему согласовать. Да нет. На самом деле местным журналистам работать было бы даже и проще просто потому, что больше тем, больше интересов, больше контактов, больше того, что берет у тебя редакция для работы. Вопрос финансирования. Кто будет кормить тебя за все эти прекрасные темы?

Если бы местные СМИ нашли источник финансирования, чтобы платить зарплату двум-четырем журналистам, я думаю, здесь было бы больше нормальных человеческих редакций, когда ты не зависишь ни от грантов, которые выплачивают местные органы власти, когда ты не зависишь от контрактов, которые все завязаны на местные органы власти. В этом плане да.

АЕ: А вообще в целом есть ли в регионах России спрос на независимые голоса? Просто принято считать, что люди в основной массе, конечно, ориентируются на государственные лоялистские медиа, которые понятно какую позицию отстаивают.

СП: Сложно сказать. Я бы не сказала, что вообще сейчас люди глубоко заинтересованы в том, чтобы получать информацию, знать правду и так далее. Люди пытаются как-то выстроить свое существование в этой стране исходя из тех реалий, которые существуют.

То есть большого какого-то активизма мы не видим. Люди легко объединяются на какие-то локальные темы, какая-то конкретная помощь в каком-то отдельном вопросе. Это да, это есть.

Конечно, когда кого-то припрет, все идут искать независимого журналиста: «Напишите про нас правду, чтоб хоть кто-то про нас сказал». И так далее. Не знаю. Мне кажется, это связано целиком с какой-то общественной ситуацией в стране. Не только с состоянием медиа.

АЕ: В какой-то момент, когда развивалось это дело, вы задумывались о том, чтобы, может быть, уехать из страны и таким образом себя обезопасить?

СП: Покинуть страну для журналиста — это значит практически лишиться профессии. И я, честно говоря, не рассматривала такой вариант никогда.

АЕ: Вот уже сейчас, комментируя ваш приговор, многие лоялисты и охранители возмущаются и говорят, что за оправдание терроризма 500 тысяч рублей штрафа — это абсолютно либеральный ход государства, и другой такой демократии, как в России, вы не найдете. Что бы вы ответили этим людям?

СП: Я бы этим людям сказала: «Где вы там нашли оправдание терроризма? Вы за кого меня принимаете? За человека, который оправдывает случайные массовые убийства?» Эти люди просто не соображают, о чем вообще говорят. Они считать не умеют, эти люди. Они просто видят критику, они видят слова, направленные в их адрес, и это не похвала. И они называют это оправданием терроризма? Да с фига ли? «Здесь нет состава преступления», — хочу сказать я этим людям. Я не оправдывала терроризм. Я не считаю, что вообще возможно в какой-либо ситуации оправдывать терроризм. Давайте как бы различать оправдание терроризма и критику работы правоохранительных органов. Вы, ребята, допустили этот теракт, вы что-то там вообще-то недоработали. Вы понимаете, что это политический теракт, который может повториться в любом другом регионе России? Вы за это будете отвечать. Я вас об этом предупреждаю своей колонкой.

Я говорю вам: «Обратите внимание, есть проблема. Давайте решать эту проблему». Это не оправдание терроризма. Вот это совершенно порочная логика у людей, когда они просто в смысл не врубаются. Они занимают позицию: «Мы на стороне ФСБ. Она против ФСБ. Поэтому давайте будем считать ее преступником». Это не так. Это, опять-таки, вопрос о том, что давайте вообще-то научимся говорить о проблемах, говорить о смыслах, обсуждать серьезные вещи серьезным языком, а не языком репрессий. Вот что я хочу ответить этим людям.