Николай Кирьянов: в археологии эпоха великих открытий только начинается

Во вторник, 15 августа, археологи России отметят свой профессиональный праздник. Накануне этой даты «Якутия» встретилась с руководителем музея Арктической археологии имени С.А. Федосеевой АНИЦ РС(Я) Николаем Кирьяновым, чтобы узнать – каково это, быть археологом и можно ли ещё что-то открыть в этой сфере?

«Хотел стать журналистом»

– Николай Сергеевич, где вы родились, откуда ваши корни? 

– Родился в Якутске, в 1983 году. Отсюда же родом мама и папа, а вот бабушки и дедушки из Иркутской области и Магадана. Мой прадед Владимир Трифонович Примов родом из Владимира, в 30-е годы он работал начальником электрической мельницы в Олекминске. Наша большая семья очень разветвлённая, но у родителей я один.

Моя мама, к сожалению, не получила высшего образования. Она училась в Красноярске на архитектора, но завершила учебу из-за болезни и всю жизнь проработала оператором в комитете статистики. А отец, которого уже нет в живых, трудился грузчиком, был человеком большой физической силы. Он ушел из семьи в 16 лет, не терпел над собой начальства, предпочитая вольный труд. Отсутствие вузовских дипломов не мешало моим родителям быть людьми интеллектуальными. Они неплохо разбирались в истории, культуре, политике, науке.

– Как вы пришли в науку? Откуда интерес к археологии?

– Я – городской мальчик. Ходил в 7 школу, учился средне – не был ни отличником, ни отстающим, но любил читать. И когда в 6 классе мы начали изучать древнюю историю – Месопотамию, Египет – мне стало очень интересно. Помню, я перерисовывал карты из учебника, искал информацию о тех временах.

Потом услышал про профессию археолога и мечтал им стать, но это была такая абстрактная мечта, а как и что делать, не представлял. Но потом началась история средних веков, затем нового времени, и это было уже не так интересно. Книжки исторические я читал, но какие-то археологические издания мне не попадались.

К 10-11 классу мое увлечение древностями забылось, я хотел стать журналистом. Тогда выходила газета «Моя Республика» с приложением «Молодая пресса». В течение полугода я ходил в эту редакцию, пытался что-то писать, но поскольку был стеснительным и даже робким, мне было сложно общаться с людьми. Несмотря на это, после школы планировал поступать на филологический факультет, отделение журналистики. Но там принимали только с публикациями, а их у меня не было, поэтому решил пойти на исторический факультет, чтобы позднее перевестись на журналистику.

В итоге поступил на истфак и выяснилось, что мой дядя, заслуженный архитектор республики Ильдус Юнусович Волков, хорошо знаком с доцентом и завлабораторией археологии ЯГУ Николаем Николаевичем Кочмарем. Дядя попросил его «приглядеть» за мной. Он, видимо, хотел поддержать мою маму, ведь в 1998 году умер мой папа и ей одной было сложно.

Помню наше первое знакомство с Николаем Николаевичем – большой, высокий человек, с густой, окладистой бородой, очень интересный рассказчик. А потом я побывал в его квартире, где был маленький кабинет, снизу доверху заставленный книгами. К тому же в начале учебы выяснилось, что Кочмар является куратором нашей группы, так что, начиная с 2000 года я был под его контролем.

Первая археологическая

Николай Николаевич вместо летней практики взял меня в первую археологическую экспедицию – 17-летнего городского «перваша» окунул в полевую экспедиционную жизнь. Мы вшестером сплавлялись на лодках от Олекминска до Булгунняхтаха, изучали наскальные рисунки, искали жертвенники. Поднимались к ним, расчищали, фиксировали и так далее.

Эта поездка получилась для меня трудной физически. Да, мы не занимались раскопками, но зато каждый день на новом месте ставили, а затем разбирали палатки, разгружали и загружали лодки, лазили на скалы, готовили пищу. А я ведь вообще готовить не умел, тем более – на костре. И поскольку в экспедиции были одни мужики, понятно, что никто со мной особо не церемонился. Было немало трудных моментов, тяжелых физически, когда я прямо изнемогал. Но зато получил огромный опыт, мне было интересно и само путешествие меня захватило.

Позже понял – у археологов, даже самых лучших, мало педагогических навыков. И сейчас стараюсь учитывать этот пробел в своей работе. А тогда Кочмар меня спросил: «Чем хочешь заниматься, на чем специализироваться?» Я ответил – не знаю, и он предложил заняться археологией. Спрашиваю – а как? Ну вот, говорит, иди, читай книги. И я помню, как мучительно давались мне огромные археологические труды, особенно – монография Кочмаря.

Археология – это целый скрытый мир

– Но откуда тогда интерес к археологии? Может быть, толчок дала находка во время первой экспедиции?

– Нет, хотя мы и находили наскальные рисунки. Меня привлекла радость путешествия, радость открытий. Ведь любая поездка – это тоже открытие – новые места, новые знания. И это желание постоянной новизны меня притянуло тогда и держит до сих пор. Ведь наук много, но  тех, что связаны с экспедициями, путешествиями, возможностей открывать что-то новое становится всё меньше. И в этом отношении археология – это целый скрытый от нас мир, эпоха великих открытий в котором только начинается. Занимаясь археологией уже почти 20 лет, я понимаю, что ещё не получены ответы даже на самые основные вопросы, и ещё нет Колумба, который откроет Америку.

– Мы до сих пор даже не знаем, как и когда появился человек…

– Да, тем более что дата его появления всё время меняется. Раньше писали, что человек появился 3 млн лет назад, сейчас пишут уже 4 и даже 5 млн. Ранее эпоху неолита определяли по находкам керамической посуды, а теперь её находят в мезолите и даже палеолите. То есть знания о нашем прошлом меняются, причем зачастую полностью. Это говорит о том, что эволюция человека была очень разнообразной, а мы со своими знаниями находимся на уровне Птолемея, ещё задолго до Коперника.

Урон 90-х и первые деньги

– Вы поступили на учебу в 2000-м году, а закончили в 2005-м?

– В 2006-м, потому что брал академ.

– Я тоже учился на историческом, немного раньше, и в моей группе были ребята, которые мечтали стать археологами, специализировались на этом, но потом ушли в предпринимательство. «В археологии денег не заработать», — говорили они. Когда вы заканчивали, на что рассчитывали, чем планировали зарабатывать на жизнь?

– Тогда передо мной такой выбор не стоял. Для меня это и звучало кощунственно – какие заработки, это же наука, высокая цель! На что жить – особо не задумывался. Во-первых, мне тогда было 22 года, и я не думал о каких-то материальных благах. Только устроился на работу в Центр арктической археологии и палеоэкологии человека Академии наук республики, где директором была Светлана Федосеева, а ее заместителем Юрий Мочанов. Моя зарплата была совсем небольшой и видимых возможностей заработать в археологии не было. Это была обычная работа научного сотрудника – летом ездишь в экспедиции, а зимой собранные данные обрабатываешь. И многие уходили – наука плохо финансировалась.

Я тогда ощутил урон 90-х. Потому что в археологии остались только величины – доктора наук, академики, люди, которым было глубоко за 60 лет. И были мы – вчерашние студенты, а между нами – никого, мы потеряли одно-два поколения археологов, они ушли из науки. Когда я пришел на работу к Мочанову, мне было 21, а ему – 71, и между нами была цивилизационная пропасть, из-за этого возникали многие проблемы, в том числе и профессионального характера.

– Вы начали работать в 2005-м году, к тому времени уже вовсю осваивали Талаканское нефтегазоконденсатное месторождение, начали строить нефтепровод ВСТО, всё это требовало проведения археологических работ…

– Да, где-то с 2006 года потребовалось проведение масштабных археологических работ, начались экспедиции и, если раньше мы с большим трудом выезжали один раз за лето, то теперь всё теплое время года были в поездках. Появились деньги. При этом моя зарплата всё равно оставалась небольшой, тысяч 15, но по итогам полевого сезона  мог получить и 80, и 100 тысяч рублей. По тем временам приличные деньги. Но, честно сказать, я тогда об этом не задумывался.

Помню в 2006 году Академия наук республики выделила средства на покупку жилья для молодых специалистов. Давали 400 тысяч рублей и льготный кредит. От каждого учреждения выдвигался один человек. Мочанов и Федосеева выдвинули меня, хотя были и другие молодые ребята. Думаю, меня выдвинули потому, что было понятно – я буду заниматься археологией, есть у меня научные амбиции. К тому же в ЦААПЧ дипломированных археологов, которые могли брать открытые листы, тогда осталось всего трое – Мочанов, Федосеева и я. Была еще Антипина Наталья Васильевна, но она в экспедиции уже не ездила. Потом у меня были и кое-какие достижения – первые места на российских конференциях, я был стипендиатом, обладателем премии Раушенбаха – 50 000 рублей, между прочим.

На субсидию купил квартиру – в малосемейке, но с хорошим ремонтом. И вот мне 23 года, а уже есть жильё, пусть и в кредит и, когда начались плохие времена, это здорово помогло.

Отношения с Мочановым оставались сложными, разницу в 50 лет не перепрыгнешь. Это были люди советской закалки, у них совершенно другое представление о жизни.

Ученик Кроноса

– А кем Мочанов и Федосеева считали вас?

– Могу точно сказать, что я стал их последним учеником. Но мне было довольно сложно с ними работать, я понимал – наступит момент, когда я из ЦААПЧ уйду. Мочанов, кстати, сам описывал схожую ситуацию в Институте истории материальной культуры, в Ленинграде, где он проработал шесть лет вместе с ведущими палеолитиками страны. И там, писал он позже, авторитетность превратилась в авторитарность, а компетентность – в начетничество. Невозможно было стать археологом, не учась там, и невозможно было им остаться, не уйдя оттуда, — считал Мочанов. И я тоже понял, что, пока не уйду из ЦААПЧ, не стану самостоятельным исследователем.

– Наверное, иные точки зрения там не принимали? Допустим, по поводу Диринг-Юряха?

– Я не спорил, да и как я мог спорить со светочами науки? Но ушел именно из-за разногласий. В те времена Якутия была таким заповедником. Мочанов почти со всеми разругался, к нам редко кто приезжал, мы редко куда выезжали. А разошлись мы из-за одного конфликта – Мочанов устроил нам разнос. Мне в той ситуации надо было промолчать, но я начал с ним спорить. Говорю – Юрий Алексеевич, вы тоже неправы. И начал вспоминать, высказывать всё, что думаю. Получился очень острый и неприятный разговор. Ну и всё. Я написал заявление об уходе. Позднее вспомнил миф о Кроносе, который, как известно, поедал своих детей.

Трудные и хорошие времена

После увольнения три месяца не мог найти работу. А у меня уже была семья – жена, ребенок. Но потом пригласили в Музей археологии и этнографии СВФУ. Восемь лет я работал там, получая 20 000 рублей. Наступил сложный период, когда даже небольшие хоздоговорные работы не покрывали всех расходов. Я помню, что на последние деньги до зарплаты покупал хлеб, молоко – тем и жили. Бабушка помогала, еще кто-то.

Потом моя жена заболела раком, и в 12, 13 годы я из археологии вообще выпал. Хорошо, что помогли друзья, родные, мы лечились в Южной Корее. Я до этого занимался раскопками древних погребений, а моя жена была наполовину саха,  меня посещали всякие мысли.

А когда она в 2014 году умерла, я, чтобы забыться, весь полевой сезон провел в экспедициях. Уехал в июне – приехал в октябре. И решил заняться научной работой – писать статьи, начать диссертацию. В конце 2018 года меня пригласили в Арктический научно-исследовательский центр (преемник ЦААПЧ — ред.), предложив более высокую зарплату и комфортные условия. Так вернулись хорошие времена.

Когда меня пригласили в АНИЦ, Светлана Александровна уже умерла, а Мочанов уехал к сыну, в Киев. И я ему позвонил, сообщил, куда поступил на работу. Честно – ожидал его резкой реакции, но он сказал – хорошо, молодец, что вернулся. И пока его не стало в 2020-м, года два мы созванивались, я ему докладывал, как идут дела.

Однажды он сказал – все-таки, видимо, есть высшая справедливость, потому что я, когда уезжал, оставил всё, чем занимался 50 лет, не передал никому, просто оставил – рядом никого не было, и вот вернулся ты. Он ни словом не обмолвился по поводу той истории, давал советы. Позднее мы создали археологический отряд «Диринг», назвав его в честь главного детища Мочанова – археологического памятника Диринг-Юрях. Я ему сообщил об этом, и он, думаю, был рад, что работа продолжается.

Вопрос о северной прародине закрыт

– Над чем вы работаете сейчас?

– Хочу понять, как человек в древности осваивал эти территории, как это связано с заселением Америки. А ещё – как развивалась история самых северных скотоводов планеты, которые не растеряли свои умение, сумев приспособить их к самым суровым условиям обитания на Земле. Моя непосредственная задача – возобновить исследования палеолита Якутии. Поэтому мы недавно изучали материалы Диринг-Юряха.

– Датировку новую сделали?

– Да, вместе с датскими коллегами, ещё в 2021 году. В конце мая этого года должна была выйти статья, но наложили санкции, и теперь коллеги пишут о сложностях в опубликовании статьи в соавторстве с российскими учеными. И так у многих. Саха-Французская экспедиция работала в Якутии почти 20 лет, а сейчас всё. Но наша работа обязательно увидит свет. На Диринге мы апробировали новые методы датировки, чтобы его идентифицировать и приблизить к другим культурам.

– То есть вопрос о северной прародине человечества закрыт?

– Для меня – да. Но вообще Мочанов говорил не о северной прародине человечества, а о внетропической. Он писал, что человек, как разумное существо, сформировался во внетропическом поясе, и туда включал Диринг-Юрях. Его теорию подтверждают находки в Казахстане, Северном Китае. И, между прочим, до находок в Африке многие ученые считали, что прародиной человечества является Азия. Мочанов же полагал, что человека, его разум сформировали трудности. То есть – наши предшественники действительно могли появиться в Африке, но стали людьми, лишь преодолев сложный путь на север, где попали в жесткие условия, вынудившие их развиваться.

–  Понимаю, до выхода статьи вы не можете открыть новый возраст находок Диринг-Юряха. Но скажите – остался ли он самым древним памятником археологии Якутии?

– Да, это бесспорно, Диринг-Юрях – самый древний археологический памятник в республике.