«Мы хотим быть ближе к Платонову»: интервью с режиссером фильма «Котлован» Николаем Бемом
На этой неделе в российский прокат выходит «Котлован» — документальный фильм Николая Бема о жизни вокруг огромного алмазного карьера «Мир». Про советскую утопию, русский космизм и жизнь кинематографиста в Сибири с режиссером и основателем кинофестиваля SiberiaDOC Николаем Бемом поговорил киновед Павел Пугачев.
Представьте лунный кратер, мимо которого вы проезжаете каждый день по дороге на работу и обратно. Именно так, в мире научной фантастики, находятся возле огромной пропасти жители города Мирного. Что делать с этой огромной ямой, вырытой еще в советское время? Засыпать ее землей? Расширять ее еще дальше ради добычи алмазов? Построить на ее месте город будущего? Свои варианты предлагают герои фильма «Котлован»: ученые, рабочие, исследователи, местные жители.
Я бы с жанра начал. Часто в описаниях «Котлована» вижу формулировку «научно-фантастическая мистерия». Чем продиктован такой порядок слов и почему не просто «документальный фильм»?
Формулировка «научно-фантастическая мистерия» появилась уже на этапе монтажа. В фильме есть фраза Дегерменджи: «Каждый шаг — он как открытие». Была идея через яму показать разных людей, с ней связанных. Разные с ней взаимоотношения, разные на нее взгляды. Таким образом масштаб котлована увеличивается, выходит за рамки России (чуть не сказал «Советского Союза»!) и далее. Хотелось показать проблему как можно шире, при этом не спекулируя на ней.
Форма мистерии помогаем мне с одного героя переходить на другого и связывать их в фильме неочевидным способом: в реальности-то они не знакомы с друг другом, а в фильме даже спорят друг с другом. А научно-фантастический элемент помогает через науку и размышления о природе человека представить его будущее, понять логическую первопричину проблемы. Мне кажется, что термин «документальное кино» давно устарел и запутывает зрителя. Доку необходимо найти и утвердить в общественном сознании новые поджанры, которые помогали бы ориентироваться в этом океане фильмов. В любом случае надеюсь, что моя формулировка поможет зрителю представить, что это за картина.
По титрам вижу, что история фильма началась не вчера, а как минимум в 2016 году. Можете рассказать основные ее этапы? Как вы подошли к строительству своего персонального котлована?
Действительно, производство этого фильма было похоже на копание котлована. Мы роем, роем, и в какой-то момент возникает вопрос: а как отсюда выбраться? Была опасность, что это так и не получится.
В 2016-м я написал первый черновик сценария, действительно вдохновляясь «Котлованом» Андрея Платонова. Это было похоже на визуализацию его книги, поскольку в Мирном совершенно платоновская атмосфера. Среди героев фильма есть человек, живущий «сгорбленным способом» (это буквально цитата из Платонова, воплощенная в реальности), как и мечтающий о коллективном счастье архитектор с идеей города будущего. Но потом я понял, что опираться на книгу не стоит. Фильм должен быть самостоятельной единицей, самостоятельным высказыванием. К тому же когда мы начали снимать в разных районах, я понял, что это не только «Котлован», но и что-то от Стругацких: когда человек перепробовал все идеи и остался наедине вот с этой действительностью, устав от любых идей.
И при этом мне не хотелось делать фильм депрессивным. Важно было дать надежду и людям, и самому себе. Надеюсь, получилось.
Кстати, про название. Ассоциации с романом Платонова или нашумевшего документального фильма Андрея Грязева вас не смущают? Были ли другие варианты?
Несмотря на все вышесказанное, первоначально фильм назывался не «Котлован», а «Яма». Только к 2020-му я подошел к варианту «Котлован», и вскоре после этого вышел фильм Андрея Грязева с таким же названием (честно признаюсь, я его так и не посмотрел, хотя видел отрывки и знаю другие работы режиссера). Кстати, есть еще один «Котлован» — документальный фильм Никиты Сутырина про шахтеров. В общем, я смело к этому отношусь. К тому же у нас всех разные представления о действительности — и совпадаем мы разве что тем, что хотим быть ближе к Платонову.
Кстати, о шахтерах. Я родился в Нерюнгри — городе в Якутии, образованном благодаря угольному разрезу. Мой отец был начальником строительства многих угольных шахт и разрезов, у него три медали шахтерской славы. И пока я писал сценарий фильма, вдруг понял, что предыдущие поколения строили, копали, а наше поколение должно наконец решить, что со всем этим делать. На показе в Москве ко мне подошел один пожилой мужчина и тоже спросил про название. Я говорю: «Для меня важно, чтобы у этого объекта был потенциал для будущего». И «котлован» — это строительный термин, а не просто яма. На его месте должно быть что-то возведено.
В фильме нет закадрового голоса, поясняющих титров и напрямую заявленной авторской (или же скорее идеологической) позиции. И те зрители, кто не привык к такому типу документального кино, могут подумать, что вы напрямую солидаризируетесь со всеми его героями. О чем лично для вас эта история про конкретный котлован? Про крах советского проекта? Про крах утопий вообще?
Все время работы над фильмом вместо ответов у меня возникали только новые вопросы. И я хотел бы, чтобы зритель уходил тоже с вопросами. Точнее, с одним: что нам с этим делать?
Но для меня тут есть некоторые ответы. Например, я понял, что это фильм и о русском космизме, о причинах его возникновения именно в нашей стране: почему и как оно связано с православием, терпением, со страданиями. Академик Дегерменджи рассказывает про идею сетевой коллективности и понимание мира не по Дарвину, а по Вернадскому — когда индивиды существуют не сами по себе, но в некой сети. Действительно, сегодня есть проблема коллективного сосуществования. Как нам жить всем вместе? И, мне кажется, фильм дает неожиданные направления мысли.
Для меня удивительно, как в такой огромной стране с рядом крупных городов и культурных центров далеко за пределами западной части все еще приходится говорить о региональном кино как о странном локальном феномене. Расскажите в этом смысле о себе. Почему вы остались в Красноярске и делаете кино, фестивали и творческие лаборатории там? Как вообще живется красноярскому кинематографисту на сей день?
Тут я вернусь к разговору о глобальной деятельности человека. Когда ты находишься в Мирном или на Севере вообще, то спрашиваешь себя: здесь живут люди только из-за того, что тут нашли полезные ископаемые? В советское время была стратегия освоения Севера с расчетом на постоянную жизнь, густонаселенные города. Последнее время, особенно с конца 2010-х, преобладает активный и заметный перекос в сторону вахтового метода, поскольку компаниям невыгодно постоянно держать там людей.
Одна из первых фраз сценария: «В Сибири все кажется временным». Мол, мы сюда приезжаем, что-то построим, а потом уже будь что будет. И такое здесь постоянно: для многих это способ мышления, жизни. Вот только «временно» перерастает в постоянные мучения, ужасное отношение к местности, к людям. Но я для себя определил, что я сибиряк. И не хочу жить где-то еще. Я много где был, но это мое место: люди здесь мне ближе.
Вы по первому образованию соцработник. И это странно прозвучит, но и в этом фильме, и вообще в вашей деятельности, помимо режиссуры документального кино, я вижу и такое подвижничество — как в части регионального кино, так и кинокультуры Красноярска: Сибирская студия независимого кино, проект и кинофестиваль SiberiaDOC… Насколько это все для вас осознанная история или просто само как-то получается?
Так само получилось. Я пришел в кино примерно в 2006 году. И тогда не было образовательных программ, онлайн-платформ, независимых площадок. Было телевидение, но кому там нужно твое кино? Где учиться писать сценарии и снимать, помимо ВГИКа? И даже если тебе удавалось всему обучиться, снять кино и даже попасть на фестивали в столицах или за рубежом, то в Красноярске на вопрос «О, Колян, ты кино теперь занимаешься? А где его посмотреть?» не можешь ничего ответить. Показать-то негде. И поэтому берешь и открываешь киноклуб, учишься писать и снимать, ищешь зрителей и соратников, и так далее. Слава богу, сейчас больше внимания региональному кино уделяется как на местном, так и на федеральном уровне. Много разных фондов, грантов — все это, несмотря на большое количество проблем и вопросов, не сравнится с тем, что было в нулевые.
В том числе ради выпуска этого фильма вы открываете свою прокатную компанию для показов регионального кино собственно в регионах. Расскажите подробнее об этой затее. Какие планы на «Котлован» и что будет дальше?
Этим планам у меня лет семь, и уже были некоторые попытки организовать прокатную компанию, но сложилось все только сейчас. Мы начали работать с Антоном Киселевым, профессиональным киношником, и вместе собрали команду единомышленников. Назвались «Ого-Го Кино». Первым нашим фильмом будет «Котлован»: большой экран ему правда необходим (в плане как изображения, так и драматургии — тут точно не хочется, чтобы зрители переключили канал или ставили фильм на паузу).
А дальше будут не только фильмы нашей студии, но и работы из соседних регионов (например, алтайская мистическая драма «Тропа» Михаила Кулунакова). Нам хочется прорвать плотину и разрушить сложившиеся шаблоны, ведущие к зрительской и кинематографической деградации. Показывать кино, обычно не доходящее до регионального проката, потому что оно не нужно ни московским прокатчикам, ни местным кинотеатрам. А порой даже и фестивалям, поскольку смотрам сегодня важнее тематические особенности, а не развитие киноязыка. Любому фильму сегодня нужно некое общественное оправдание, социальная ценность. Мне кажется, это опасная тенденция. Фильмы должны быть прежде всего интересными и сделанными интересно.