Плещется слабое эхо

Пётр Кошель

Поэт, историк, переводчик. Родился в Слуцке в 1946 году. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Курировал переводную поэзию в издательстве «Советский писатель». Автор около 20 книг, в том числе научно-популярных и документально-исторических: «История сыска в России» в 2 томах, «История российского терроризма», книг по истории Петербурга, справочников по искусству и др. Автор «Большой школьной энциклопедии» в 2 томах, переиздававшейся в течение 10 лет. Активный участник «Википедии», автор множества статей. Переводит белорусскую, сербскую, дагестанскую поэзию.

---

Старость-сестра

Ты думал –
это осень
принесла золотые дары,
а это старость
принесла золотые дары,
она ещё незнакома тебе,
она ещё не задерживается,
у неё пока полно дел
и без тебя;
осень уходит,
чтобы вернуться и вновь уйти,
старость уходит,
чтобы вернуться
и остаться с тобой;
ты вкусил золотых даров,
ты отравился спокойными тухлыми мыслями,
и противоядия нет,
это – не осень,
это старость-сестра,
потерявшая тебя в детстве,
и ты узнаёшь,
узнаёшь её,
припоминаешь
улыбку, и голос,
и запах,
и запах несвежей одежды...

* * *

В своём отечестве пророк,
в чужом – дурак и провокатор.
Бывает, что в конце дорог
такую выбираешь плату.
Тепло чужого очага,
как ни старайся, не согреет,
отсохнут голос и рука,
глагол, скукожась, онемеет.

Твоим пророчествам цена,
оказывается, три цента,
а истина, увы, смешна
без ленинского монумента
в чукотском стойбище, без рек
с безумным планом-поворотом,
без винного ларька, где снег
утоптан с утречка народом.

* * *

Мне сказали портовые шлюхи,
открывая великий секрет:
– Это только московские слухи,
ничего не бывало и нет.

В Ялте осень светла и печальна.
Синий ветер глаза холодит.
В небесах театральная чайка.
Анна Дидериц. Чья-то перчатка.
И ружьё со значеньем висит.

Мера

Лишь человек –
мера всех вещей

в горьковатом воздухе,
текучем, как вода,
или скульптурном, как мрамор,

в ностальгии по женскому смеху
над тёмным заливом,

в победившей идее,
осколки которой
впиваются в тело,

и в разбитой идее,
осколки которой
впиваются в тело.

Боги

Она поклонялась тем же богам
что и я
приходила ко мне
в неуютную комнату
чтобы застать их

но тщетно

лишь ветер по-волчьи выл за окном
и в парке носилась листва
а в кассе 16

как раз устанавливали автомат
который мне выплюнет белый билет
на поезд
из этого города

в какую другую
убогую комнатку
приходит она
с надеждой на встречу

а может быть к ней
пришли они сами
бесшумно
как тени
кивая участливо

* * *

Я знаю, что ты отзовёшься,
пускай не сейчас, не теперь,
всей сутью сквозь время пробьёшься,
пройдёшь сквозь закрытую дверь.
В каком-то незнаемом мире,
в космических сполохах дня,
как будто в московской квартире,
твой голос окликнет меня.
Мы смутные души в друг друга,
как в общий стакан, перельём,
и как ты заплачешь, подруга,
о теле прекрасном своём.
А тело развеялось дымом,
его осторожный мотив
быть может, над утренним Римом,
а может, над Пензой летит.

* * *

Ночь потихонечку тает.
Месяц – как ржавое лезвие.
Здесь Калиновская Таня
вены себе перерезала.

Вот я и снова приехал.
Львовская тихая улочка.
Плещется слабое эхо.
Что ж ты наделала, дурочка?

Дом этот выстроен в прошлом,
жившем сомненьями веке.
Взвейся до окон, пороша,
падайте, белые снеги.

Мы постоим с Кочетковым
робким невещим Олегом,
так же, как я, неготовым
к этому первому снегу.

К этой глубокой печали,
ждущей всегда по-соседству,
к этой позёмке ночами
прямо по сердцу, по сердцу.

Топор

Отчаявшись
или в припадке злобы
человек идёт напролом.
Но жизнь – отнюдь не дремучий лес,
чтобы
прокладывать путь топором.

В ней соловьи распевают сладко,
детдомовка под одеялом дрожит...
А топор? Да лежит под лавкой.
Жрать не просит,
лежит себе и лежит.

* * *

Только крысы и люди
убивают подобных себе.

Да, цветок новой революции
возрастёт на навозе
из наших душ и тел.

А пока
стены общественных туалетов
заменяют собой
рунические камни.
Там всё о нас написано.

* * *

Меня хоронят под Архангельском
В такой неурожайный год.
Меж скособоченными хатами
Телега по грязи плывёт.

И ты, смешная, нездоровая,
Ловя губами серый дождь,
Уже поломанной, юродивой,
За мной бессмысленно идёшь.

* * *

Не хватит жизни расплатиться
за эти улицы, где след,
твой быстрый след легко струится
и сходит медленно на нет,

за воздух из цветного ситца,
за то, что умирать легко,
не хватит жизни расплатиться
за шорох платья твоего...

Поздравляем Петра Агеевича Кошеля с 75-летием! Желаем крепкого здоровья, неиссякаемого вдохновения и благодарных читателей!