6-летняя война на Дунае. Продолжение...

Летом 1775 года, ожидая за собой остальной Петербург, в Москву перебрался весь двор во главе с самой императрицей. Сюда, в первопрестольную столицу, приезжали фельдмаршал Румянцев и немногочисленные его генералы, и их Екатерина II собиралась встретить со всеми почестями и весело отпраздновать с ними заключение мира с Оттоманской империей. Программу празднеств императрица возложила на саму себя и составила ее. Другим она повелела возвести триумфальные ворота высотой почти в 35 метров. Вы же, мол, помните, как въезжали на колесницах через такие ворота древние римские полководцы, так пусть непременно и Румянцев сделает то же...

Чтобы об этом знал сам фельдмаршал, ему навстречу были посланы знатные мужи. В триумфальной "арке", однако, не заканчивалась мысль и фантазия. Узнав, что и как в Турции, на Ходынском поле, словно по волшебству, появились подобные здания – с минаретами и каланчами, кофейни и восточный базар. Город тогда был отделен от Ходынки, но он был связан двумя дорогами, одну из которых назвали «Доном», другую «Днепром». При устьях этих дорог быстро поднялись здания, которые по примеру крепостей назвали «Азов» и «Кинбурн». (О «Азове» говорили!) Справились с быками, уложили их жаренными на массивные столы, установили чаны с вином. Решили потеатральничать. У государыни – исторический (?) маскарад. Записали, какие нужны турецкие и рыцарские костюмы к «историческому маскараду»…

Радио тогда еще не было, и, пока велись приготовления к торжествам, разъезжать по городу глашатаям, чтобы объявить всем о высочайшем манифесте. Ссылаясь к повелению свыше, они призывали всех слушать. Как будто у горожан был личный интерес к этому «радио», к тому, что оно будет вещать. Это касалось Румянцева. Ему даровались прибавление к имени прозвания Задунайского за опасный его переход через Дунай, за храбрые свершения грамоту с перечислением его подвигов и побед, за успешное руководство осыпанный алмазами фельдмаршальский жезл, за храбрость усыпанную теми же драгоценными камнями шпагу, для памяти, чтобы передавалось из поколения в поколение, специальную медаль с его изображением, за триумфальное завершение войны орден с лентой Святого Апостола Андрея Первозванного, чтобы не было никаких трудностей и нужды, деревни в Белоруссии с 5 тысячами душ, 100 тысяч рублей из Кабинета для постройки дома, серебряный сервиз на стол для увеселения и прочее. Императрица желала, чтобы народ не думал, что она не благоволит к великим сынам России. Пусть все видят, что режим умеет отличать великих людей, воздавать им по заслугам. Между тем, на бороды, одежды, столы и в рот уже лилось вино. Императрица и ее окружение не пожелали ждать два дня до прибытия главного виновника торжества. Никаких ожиданий.

Романова постаралась никого не обидеть. Щедрыми, видимо, милостями были осыпаны фельдмаршал князь Голицын, граф Чернышев, братья Никита и Иван Панины, князь Волконский, граф Брюс и другие, раз переговаривались тут и там: «Что ж не одному Потемкину в этот раз повезло?» Еще недавно пожалованный в полные генералы, в вице-президенты военной коллегии, в подполковники Лейб-гвардии Ее Величества, он сейчас получил графское достоинство Российской империи, одарен шпагой, усыпанной алмазами и портретом самой государыни для ношения на шее, чего никто почти никогда не удостаивался. Но щедрость государыни будоражила умы. Это необычно.

Романова даже помолодела заметно, и стали поговаривать, неужели зрелая женщина влюбилась в какого-то юношу? Вид ее был сияющий, он дополнялся швырянием деньгами направо и налево, а разве это случалось с ней раньше? Если только не говорить об Орловых, которые не получили столько, сколько ожидали. Но тоже получили. Однако государыня уже не звала его к себе, не шутила с Алексеем дружески, как бывало раньше. Охлаждение к герою Чесменской битвы некоторые люди связывали с опалой к его старшему брату Григорию. А президент военной коллегии говорил даже, что тут какую-то роль играет недавнее похищение Алексеем Орловым из Италии самозваной княжны Елизаветы, выдававшей себя за дочь покойной императрицы Елизаветы Петровны. Однако двор пытался сохранить эту историю втайне. Но ведь достаточно хорошо известно, что шила в мешке не утаишь. Мало того, об этой истории писалось в европейских газетах…

Не утаили историю, как граф Алексей по поручению императрицы разыскал эту самую княжну, оказавшуюся писаной красавицей, как соблазнил ее, осыпал золотом и обещал на ней жениться, как заманил ее на русский корабль и, арестованную, приказал отвезти морем в Петербург, как обманутая женщина пыталась покончить с собой, брюхатая от него. Сообщения о графе Алексее вызывали однозначную реакцию: все осуждали его поступок. Не потому, что проявил мобильные действия для пленения княжны-самозванки. Нет, эту девицу и в СССР бы привезли непременно, хотя многих за границей оставляли в покое, или убили бы, как Троцкого. Что осуждалось?

«Похоже, он заигрался «любовью», а «ЧУВСТВАМИ» играть никак нельзя, это противно. «Педерасты» – злился он. «Мы даже сочинила на «ЛЮБОВНИКА» этого эпиграмму!» В ней говорилось, что Орлов был восхваляем, дескать, хорош молодец. Другие увидели в нем жеребца и тоже хвалили его. «Надо не спорить, ведь конь и детина – оба красивы – да оба – скотина, — заканчивалась эпиграмма. — Ребята, сюда «КОНЬ» привез своего старшего брата Григория. Нам нужно срочно прятать выпивку. А то пьет он все от обиды, а может и от тоски». (Ядерный когда-то старший брат «КОНЯ» был одинок, не имел семьи. «КЕЙС» многолетней связи с императрицей – изуродованная жизнь. Открывавшие путь к счастливому будущему дни забрали у него все, что он имел. Но не такой оказался этот путь, «ФАВОРИТ» не получил того, чего хотел.)  

После всех этих перипетий у него были только деньги. Он не получил главного – счастья. У графа Алексея тоже не было семьи, и он тоже считал себя несчастливым.

Возвратившись из Италии, пока его не вызвали, он поехал к брату и признался ему в этом. Не останавливаясь, пили они в тот день: «Как тут не пить, как тут не плакать?» Они горько жаловались на свою судьбу – Григорий на козни своих врагов и несправедливость императрицы, а Алексей рассказывал о самозваной своей княжне, о том, какая она на самом деле красивая и умная, что он и в самом деле полюбил ее, но не смог поставить свою любовь выше долга и государыни. «Совсем особняком держатся», — отмечали празднующие.

Со смешанным чувством зависти и негодования смотрели они на Потемкина, который, приехав, подвизался возле государыни, сидит вот сейчас – самодовольный, улыбающийся, нагловатый. Императрица, казалось, то и дело смотрела через головы других на него с улыбкой. В свое время она взглядывала вот так на него, Григория. Сейчас он ей не нужен – не нужен потому, что троном уже завладела, закрепилась на нем. Теперь нейтрализовать можно все это, далеко оно позади. Она жаждала славы великой монархини, и им, Орловым, не вернуть уже ролей расчищающих ей путь к этой славе.

Чьи-то пальцы перелистывают страницы времен – на них другие люди. 10 июля в Коломенское, где остановилась Екатерина, прискакали офицеры, посланные ею навстречу Румянцеву. Быстрый поклон Воронцова перед ее величеством государыней, окруженной толпой придворных.

Фельдмаршал прямо говорил, что не станет въезжать в Москву на колеснице и умолял не устраивать в его честь никаких торжеств.

«Гриша, — сказала Потемкину, — мне смешно. Узнаю?» — «Весело», — обратился тут же граф к Воронцову. Он должен был скакать обратно к графу и сказать, что они не турки, что уломать их ему не удастся. Тут и ОМОНы бы не подавили торжеств. Это предупреждение поторопиться. Но Румянцев ехал столько, что опоздал на все: обед и ужин. В Москву он въехал глубокой ночью, вот только его уже не ждали. Хорошо же он не был в Москве – с того момента, как выехал вступать в должность президента Малороссийской коллегии. Там – десять лет…

Вернувшись, о многих событиях, что миновало с тех пор, он узнает. Не раз полыхала Москва в пожарах, вскоре черной смертью в ней бушевала чума, и, несмотря ни на что, она не изменилась. И через сотни лет стоять будет первопрестольный град.

Когда Румянцев подъехал к своему дому, во дворе тявкала проклятая собака, во некоторых окнах еще горел свет. Слуги, услышав шум подъезжающей коляски и догадавшись, чья буйная голова могла сунуться в такой час, побежали открывать ворота. Это начало «СПОЛОХА» – беготня. Отправившийся в дом граф, увидел жену. Пропал тоскливый мир. Вернулся Румянцев, и все кинулись его поздравлять с этим. Но Румянцев ткнулся губами в пухлую щеку жены и прошел в горницу. Подумал, не ссылаются ли куда-нибудь дети, спросил о них. Николай в Петербурге, Сергей – точно его копия – тоже там, а Миша остался в Коломенском, где государыня. Это там, должно быть, веселятся. Самих все генералов ждали. Графиня торопилась все выложить, что народу собралось столько, что глазом не охватишь, что весь Петербург здесь, мелькнули сенаторы, генералы, знать. Службу блюдут. Князь Александр Михайлович в Петербурге за главного оставлен. Вошел с сундучком адъютант фельдмаршала, и графиня, снова оживившись, начала рассказывать, какие знаменитости съехались, какие последний день принес потехи, увеселения, какие ожидаются завтра. Слушая, адъютант не был похож на избитого дорогой человека, судя по всему, от удовольствия, представляя, какие его ждут развлечения завтра. Народный герой молча хмурился. Радости!

Таинственная тревога наполняла его душу с тех пор, как он довел войну до победного конца, и этому чему-то нельзя было радоваться. Диктор сказал, что это у него от усталости; он чистосердечно открылся ему по пути в Москву.

Да не усталость только причина этому. А деревни? Надо прервать рассказ жены.

Надо бы уточнить, что он имеет в виду, но жена поняла его и без этого. Голицына перекрестилась – обошлось. Бунтовщики ночью почти мимо Чеберчина прошли, но ничего не тронули. Угрожали, захватим, мол, но никакого урона. Правда, один из чеберчинских к самозванцу переметнулся, но убили его под Саранском, и зачем было бога гневить ему? Задача оказалась невыполнима.

Петр позвонил, явились слуги, и из расспросов, он понял, что переметником тем был его бывший денщик: «Не иначе». «Ищите, – подтвердила графиня, – а посему, вот видите, и правду всегда находите с ясностью».

В могиле и жена его. Голицына продолжала рассказывать: «Промедление тогда смертельно было, от моровой болезни в тот страшный год быстро умирали». Что-то всплыло в памяти Румянцева из образа того простоватого крестьянина-солдата.

Вспомнилась Гросс-Егерсдорфская битва, когда он со шпагой в руке бежал во главе атакующей бригады, а под боком у него топал Захарка, прикрывая от вражеских пуль. Вот о таких вот хороших и верных солдатах и должна вещать и рассказывать каждая радиостанция, только не было тогда их еще, а сейчас другие совсем герои. Но и тогда, судя, что он переметнулся к самозванцу, вряд ли стали бы рассказывать о нем. Там бы разобраться, найти причины этого поступка. Затем его мысли прервала супруга, которая заметила, что устал батюшка. Позвонили слугам. Начальник отблагодарил за заботу. Попросил у всех поскорее приготовить постель…

Спать. Продолжали батюшку гнести мысли, и видели это. Для полной уверенности, что все будет сделано качественно и скоро, графиня суетливо стала подыматься на второй этаж. Армия отдыхает. Обнаружено в ней наступление старости. В принципе, и его в «старики» уже давно записывать можно. Он медленно, превозмогая усталость, последовал за супругой, попутно сказав своему адъютанту, еще находящемуся здесь: ужинать одному, без него.