The Economist (Великобритания): в России есть музей человека, которого никогда не существовало

Зайдя в изящный двухэтажный дом в стиле модерн в сибирском университетском городе Томске, поднявшись по массивной деревянной лестнице, вы ступаете в уютный мир русского профессора начала XX века.

Посетитель этого частного музея может посмотреть старые семейные альбомы, посидеть за профессорским столом, понюхать духи, созданные к трехсотлетию династии Романовых в 1913 году (и переименованные после революции в «Красную Москву»). Можно примерить пенсне профессора и полистать настенный календарь за 1909 год. В конце экскурсии внимательный гид угощает чаем из аутентичной фарфоровой чашки и рюмкой аутентичного горячительного, завершая погружение в мир, не затронутый ни большевистской революцией, ни Второй мировой, ни распадом Советского Союза. Вы почти ожидаете, что сейчас откроется дверь и профессор вернется в свою квартиру.

Только вот в действительности этого профессора никогда не существовало. И он, и его жилище были созданы примерно год назад новосибирским бизнесменом, купившим в старом деревянном доме квартиру для своего сына, студента Томского университета, и обставившим ее предметами старины, которые он собирал двадцать лет.

В странах, в которых старые дома и вещи, зачастую веками принадлежат одной и той же семье, такой проект выглядел бы фальшивым и надуманным. В России, в которой семейные истории и сами семьи были перемолоты рукотворными катастрофами XX века, цепляние за прошлое превратилось в навязчивую идею. «Мы стараемся сохранить прошлое, которое может исчезнуть в любой момент», — говорит куратор музея Екатерина Кирсанова.

Томск, обойденный Транссибирской магистралью и избавленный в прошлом столетье архитектурных эксцессов модернизации, в начале XXI века страдал от деятельности нечистоплотных бизнесменов, которые сжигали охраняемые здания (иногда вместе с жителями), чтобы расчистить место в историческом центре города. Дом с «профессорской квартирой» также пострадал от пожара, в котором погиб студент. Его превращение в музей не столько подчеркивает непрерывность истории, сколько указывает на ее разорванность.